Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

Валерий Гаевский
(Симферополь)




Бабочки и нетопытри - часть 1

Бабочки и нетопытри - часть 2

Бабочки и нетопыри
новелла
часть 2

ЗАВЕЩАНИЕ  ГЛАДОУМКА,
или
ОТКРЫТИЕ МИФА О ВЕЛИКОМ  ПЕРЕСЕЛЕНИИ  ЦАРСТВ

Со времени захвата престола царственным узурпатором-пророком Гладоумком Сереброшерстым никто в Висельном королевстве слыхом не слыхивал о каких-либо указах или декретах Сереброшерстого, поэтому рассуждения о новых регламентациях действительности в племенной среде носили пред-положительный характер.
Одни предполагали, что прежняя иерархия нетопыриного общества полностью разрушена, другие утверждали, что с уходом Желтобрюхих прежний порядок достиг высочайшего уровня жестокости. Ни тем, ни другим не мешали существовать в ореоле своей версии. Одно, пожалуй, было понятно и тем, и другим,  и третьим – добиваться от Гладоумка специальных публичных объясне-ний в вопросах иерархических ценностей – дело заведомо безнадежное, да и, на всякий случай, опасное.
Каково же было потрясение досточтимых висельников, когда во всех без исключения племенных слоях и прослойках был обнародован единственный в своем роде документ – письменное свидетельство узурпатора-пророка, размноженное и распространенное благими и тайными усилиями его личной канцелярии. Сей документ вошел в историю под названием "Завещание Гла-доумка, или Открытие мифа о Великом переселении царств".
Мы приводим названный текст на ваш суд без малейших купюр, в его, поистине, разоблачающем "целомудренном" откровении...
"...Вы будете перепуганы. Вы ужаснетесь. Вы получите в распоряжение необыкновенные ключи. Пришел мой день, когда я могу их вам пере-дать, зная, а точней, предвосхищая последствия.
Мое настоящее имя – Огюст Флагримон. Я родился в городе Вероне в 1438 году по летоисчислению, принятому у людей от времени рождения сущ-ности, которую они называют Христос, – верховного миссионера и спасителя мира.
Отец мой, Гилберт Флагримон, выходец на южной Франции, принадлежал к гильдии врачей, был образованным человеком и, разумеется, испытанным христианином. Особой сферой приложения своих знаний родитель мой почи-тал душевнобольных. В те времена церковный суд (он же – суд от имени упомянутой сущности), называвшийся Святой Инквизицией, не благоспособствовал лечению всякого рода психических болезней. Если же и допускались ка-кие-то меры, то основанию их редко служил здравый смысл: некоторых несчастных держали в клетках при тюрьмах. Иные из этих причислялись в особо опасные разряды – вредоносные наваждения и одержания...
Виной и истинным злом человеческого рода издавна считалась его гре-ховность, а душевная болезнь являлась как бы метой – знаком в подтвер-ждение тому, кто несет кару и прямое отпадение от лона Божественного. Впрочем, наравне с убежденностью в Биче Господнем, издавна распростра-ненным было мнение и о некоем блаженничестве иных психопатов, шутов или же слабоумных. К чести отца скажу, что он не разделял ни ту, ни дру-гую точки зрения.
Законное желание Флагримона-старшего привить мне страсть к наукам и медицине оказалось для нашей семьи роковым. Будучи еще подростком, я стал проявлять большое усердие и к семнадцати годам уже мог ассистировать отцу при операциях, самостоятельно определять симптомы различ-ных недугов и готовить сложные аптекарские фармации. Отец был чрезвычайно доволен мной  и поговаривал о том, что непременно выхлопочет мне блестящую рекомендацию от гильдии для отъезда и поступления на зна-менитый медицинский факультет Болоньи. Мне не хотелось покидать родную Верону и, чтобы оттянуть время, я упросил отца разрешить мне до совершеннолетия заниматься врачебной практикой среди простолюдинов и бедных горожан, причем, делать это инкогнито. Отец был премного озадачен моими юношескими устремлениями, но все же не стал чинить мне препятствий, ибо в нем всегда уживался образованный филантроп и неугомонный экспериментатор. Меня же распирала гордыня и нескрываемая уверенность в том, что очень скоро я совершу какое-нибудь уникальное открытие в медицине и смогу обнародовать его в университетских стенах...
Так я стал часто отлучаться из дома, посещать бедные кварталы, рыночные площади и общинные дома ремесленников. В один из дней фебруариума судьба свела меня со странствующим монахом-францисканцем, братом Фесилио. Бесконечно погруженный в себя и размышления о высшей благо-дати, человек этот, происходивший из знатного туринского рода Ди Альверди, являл из себя нечто особенное, отличавшее его от многих спо-добившихся самотреченному служению Господу.
Впоследствии я узнал, что знакомец мой отчаянно сторонился служителей церкви, редко посещал храмы, никогда прилюдно не молился, не просил подаяния, а зарабатывал себе на хлеб  излечением весьма странных недугов: забывчивости, рассеянности, косноязычия, сонливости, умственной вялости, также завистливости, навязчивого беспокойства, мигреней, необъяснимых приступов страха и даже... мракомыслия... Столь  необычный список "избранных" болезней, которые и болезнями называть было сложно, заставил меня обратиться к брату Фелисио за разъяснениями...
Суждения францисканца повергли меня в трепет. Они скользили на гра-ни ереси и откровения.
"...Душу, – говорил брат Фелисио, – врачевать нельзя, а если и мож-но, то занятие это вовсе не человеческое. Оберегать ее от того, что зовется "мир", – все равно, что оберегать море от рыбы. Но все, что зовет-ся "миром", – обиталищем душ, – все равно приемлется каждой душой, и Гос-подь не равно приемлется каждым человеком. И нет ничего, что было бы равно принято умом, чувствами и сердцем... Твой отец  видит тебя ина-че, чем мать, и уж совсем иначе видит тебя, ну, скажем, вот этот жук-ползун... Это так просто, Аугусто! Нет одинаковых условий для разных событий. Твоя душа есть Событие, Событие, которое нельзя остановить! Оно происходит по единственному сюжету с множественными ходами... Но вот представь, что участниками этого События является всё, что несет сей мир. Этот камень, на котором мы сидим при дороге... Этой нищий че-рез дорогу с перекошенным лицом... Твои мысли обо мне, о камне, о ни-щем... Мой взгляд только потому так поражает тебя, что я смотрю, не отвлекаясь от непрерывного потока моих внутренних событий. Мой взгляд, даже когда это взгляд врачевателя, – одна непрекращающаяся молитва. Попробуй, не бойся менять слова в твоей молитве, допускай в нее большее количество участников, позволь им жить с тобой рядом, переступай пороги, даже когда это кажется невозможным, когда начинается сомнение... Смотри, Аугусто, тебя не удивляет, что лицо у того нищего немного по-веселело, да и не так косит правый глаз и щека?.. Что происходит, маль-чик мой? О печаль моих сомнений, о события моих печалей! Я называю этот путь простым греческим словом "транс". Потому говорю тебе, сынок, – смотри в себя,  как "через" дорогу..."
Эти слова брата Фелисио были самым удивительным уроком в моей жиз-ни, я не мог их сравнить ни с чем, прочитанным в десятках книг. Простые и ясные, лишенные ханжества, слова – события... Тогда я подумал, что их мог говорить только очень светлый и одинокий человек. Человек этот вскорости будет гоним теми же "лицедеями" болезней, а точней – недостат-ков, которые он исправлял...
Больше я не видел брата Фелисио в Вероне и о его дальнейшей судьбе ничего не узнал, но с того самого дня нашей последней беседы и встречи моя собственная судьба стала вести меня через странные события...
Прежде всего я оставил занятия медициной, паче того – ощутил к ней свое внезапное и полное безразличие. Пораженный этой переменой, отец мой сильно обеспокоился, но по своему опыту решил, что его сына нако-нец-то таки припекли сердечные дела... Я не стал разочаровывать Флаг-римона-старшего в ложности его догадок... Однако, самое поразительное, что я действительно влюбился. Поистине, это покажется диким, но моя первая страсть к Лючии, уличной проститутке, стала и моей единствен-ной любовью...
Лючия, подобно брату Фелисио, открыла мне тайники иного "транса" –  телесного. Чувства мои блаженствовали на грани греха и восторга, сила их каким-то удивительным образом соединялась с моим обновленным духовным состоянием, дарованным странствующим францисканцем. И эта связь, это переплетение становилось все отчетливей, все магнитичней...
Я решился на невозможное. Я предложил Лючии бросить все и бежать со мной, покинуть Верону, покинуть Италию, пуститься в странствия, искать очищения, искать свой земной Эдем, будь он хоть в землях Леванта или Египта...
Вы, мои теперешние читатели, можете усмехнуться и высказать что-ни-будь о наивности самонадеянных птенцов, но будете разочарованы... Моя Лючия, моя прелестная Лючия согласилась, ибо силы перерождения косну-лись и ее – ее душа и тело обрели чудесную  непорочность в нашем сою-зе.
В тайне от родителей я стал готовиться к уходу из дома: написал и положил в отцовский ларец письмо, где объяснял свой поступок, собрал в мешок нехитрые пожитки, заложил в ювелирную лавку   одно из трех дорогих серебряных блюд, выручил немного денег и отправился искать мою возлюбленную синьориту...
...............................................................................
В домике, где она жила, точней, снимала комнату, Лючии не оказалось.
...Ее нашли заколотой в одной из дворовых конюшен соседнего дома. Клеймо проститутки на ее плече отсутствовало...
...Я не мог находиться в толпе тех людей, что выносили ее тело на улицу... Я стоял и смотрел через двор на похоронную процедуру, сос-тоявшую в простом зашивании в груботканый холщовый мешок, помещении тела на деревянную повозку и увозе покойницы на кладбище для нищих...
Когда подвыпивший круглолицый монах-извозчик, он же похоронщик, громко икнул, вместо того, чтобы хлестнуть кнутом, и повозка тронулась, громыхая на уличном булыжнике, я быстрым шагом пошел следом за ней. Я молил Бога, чтобы тело Лючии оставалось в единственном числе до са-мых северных ворот, чтобы  "жатва" мертвых нищих не пополнялась по хо-ду, чтобы никто не успел остановить повозку раньше... раньше, чем это сделаю я.
Монах-похоронщик не спешил, лошадь шла почти шагом. Через три-четыре квартала, в одном из тесных и малолюдных переулков, я догнал повоз-ку и, осенив себя крестным знамением, вскочил на козлы... Без долгих объяснений я предложил святому отцу все свои деньги. Я сказал, что знал эту несчастную женщину и хотел бы похоронить ее сам. Наверное, мне повезло. Я же выглядел не сумасшедшим, не маньяком, не шпи-оном, не сектантом. Когда все закончится, я обещал оставить повозку и лошадь у часовни на кладбище. Он поверил мне, и не только потому, что ему хотелось промочить горло. Он спросил, научен ли я чтению отпускной молитвы. Я кивнул, но он, невзирая на то, проговорил мне на латыни несложный текст, который я, впрочем, тут же забыл. Похоронщик спрятал мой кошелек за полы своей монашьей рясы и слез с повозки. Больше я его не видел...
Город медленно, квартал за кварталом, исчезал позади... Уже далеко виднелись на закате серые домики хилого предместья. Безлюдная дорога шла в горы, через лес... Потом и дорога исчезла...
Я остановил повозку вблизи нагромождения невысоких скал. Отчетливая картинка из детских впечатлений и воспоминаний привела меня именно сюда. Несколько укромных, закопченных кострами бродяг гротов... В одном из них, в розоватом известняке, – долбленый колодец, собирающий воду с поросшего мхом потеющего капельками влаги "каменного лба"... Чуть поодаль, правее от колодца, вход в пещеру... Если даже ползти без факела, локтей через сто двадцать обнаружится чудесная слуховая зала... Тихо сидя на сухом прохладном днище, можно слышать, как поет пещера. В даль-них глубинах ее обитают, должно быть, тысячи и тысячи летучих мышей. Это целый мир неизвестной и страшащей людей жизни. Чудесная акустика пещеры воспроизводит вопли этой темной жизни, превращаясь в строгое гулкое пение... Оно так похоже на пение соборных хоралов!..
...Сюда, в слуховую комнату, "привел" я тело моей возлюбленной Лючии. Здесь зажег я для нее факел из моего плаща... И пока он горел, я взре-зал мешок и уложил ее растрепанные каштановые волосы прелестным узором, напоминающим морскую раковину...
Так я последний раз полюбовался чертами Лючии "через" пространство той Дороги, которая разделяет тайну жизни и нежизни, с расстояния не более вздоха. Мне некому было мстить за ее смерть, кроме себя...
........................................................................
Неизмеримое душевное потрясение овладело мной с того дня. И, несмотря на молодой мой возраст, вернуться к прежней жизни и прежним заняти-ям я уже был не в силах. Тайна моей связи с Лючией Рескано, нашей тра-гической любви и ее чудесных превращений, оставалась тайной для всех. Я не предпринял исповеди ни в церкви, ни в семье. Единственным челове-ком, которому я бы мог доверить свои признания, был брат Фелисио...
Физически я оставался вполне здоров, однако, по временам ноги мои беспричинно подкашивались и, вместе с головокружением, в сознание стали словно бы вплывать некие удивительные картины. Они несли в себе ощуще-ния совершенно иной жизни. Назвать ее темной и потусторонней я не ре-шался, скорей, она просто не принадлежала миру людей, но не теряла от этого своей особенной разумности и логичности... Я перестал любить яр-кий свет и большую часть суток бодрствовал в вечернее и ночное время. Именно в эти часы наибольшую отчетливость для меня стали приобретать звуки: неясные, древние, порой необыкновенно тонкой гармонии... Таковы-ми представлялись мне звуки летающих насекомых... Однажды в кромешной темноте я ловким движением руки поймал ночную бабочку и... Признание мое странно, но я едва удержался от желания съесть ее...
Наконец, вершиной моего психического метаморфоза явилось видение Лючии, причем, я видел ее именно там, где был уготовлен ей вечный склеп – в пещере. Но, Господи всеблагой! – я был там в теле летучей мыши... Я кружился над светящимся лилово-алым  пламенем лицом моей любимой и из-давал полные жути визгливые возгласы. И только ненормальное мое сердце уже знало, что так произносятся слова величественного любовного гимна...
Этот последний в моей человеческой памяти "транс", это  виденье "че-рез" иное пространство и время послужило мне проводником в тот мир, где я обнаружил себя спустя несколько веков, где получил мое теперешнее рождение... Тогда же я покинул тело Огюста Флагримона в возрасте непол-ных девятнадцати лет в год 1457 от рождества сущности по имени Христос...
***
 Неужели... Неужели? Она проведет хотя бы несколько дней сама, без надзора своей въедливой сестры, без глупых вопросов о том, куда потрачены деньги... Кстати, деньги... Если это подарок или компенсация за до-машний арест, то, пожалуй, слишком щедрый. Откуда у Офелии столько? А  хотя, не все ли равно! Может, они и не ее. А впрочем, довольно стран-ное совпадение. Ведь именно столько Офелия внесла за нее судебному исполнителю, или немного меньше?.. Да какая разница! Орлет чувствовала себя совершенно свободной и никому ничем не обязанной. Дастин ее больше не интересовал. Ни секунды.
Она чудесно выспалась. Хотя, по правде говоря, это чудо несколько странно затянулось – почти на сутки. И сновидения ее долго не отпускали... Наверное, такие сновидения  приходят только к детям. Бесконечные сол-нечные луга с яркими цветами... Какой-то старинный город в живописной долине, какие-то руины, скала, увитая плющом, в отдалении... И вся эта "порайская" реальность воспринималась через полет, похожий то на вра-щение карусели, то на удивительную "порхающую" скачку! Ну да, скачку, – другого слова не подберешь. И еще было некое чувство, непередаваемое, почему-то щемящее, почему-то не вполне человеческое... Наверное, она еще попробует объяснить его себе, потом, по прошествии времени. Теперь же – только развлечения и исполнение желаний.
Орлет задумалась. С чего начать? Вообще, с чего начинается безнадзор-ная счастливая жизнь свободного человека? Возможно, эта версия на-ходит подтверждение во множестве светских мнений всех времен и наро-дов, – с внешности... То есть – с одежды. Нужно "выглядеть", или "стараться выглядеть" согласно принятого достоинства... Фу, какая лицемер-ная буржуазная чушь! Неужели Орлет действительно могла прийти в голо-ву мысль потратить деньги на наряды? Разумеется, ее "личный скафандр" (это о теле и фигурке) действительно хорош, и модное облачение ему не помеха, но как-то все эти размышления, особенно в свете представ-ляющихся возможностей, мельчат и раздражают. Так что такое безнадзор-ная жизнь счастливого человека? Ответ всплывал сам собой: впечатле-ния. Новые впечатления. Поездки, странствия, путешествия... Они – тот стержень, на который благополучно позволительно нанизывать любые свет-ские и  не светские  мнения о свободе. Причем, их с одинаковым успе-хом можно и ниспровергать и возвеличивать, ограничиваясь пределами одной души и одного опыта. Виват!
Орлет с восхищением приветствовала свой выбор и уже через каких-ни-будь два часа налегке вбросила себя в шумные волны Хитроу, а еще через час, покинув сырую воздушную пристань большого Лондона, направля-лась к обетованиям теплых южных ветров и морей. Отголоски и фрагмен-ты прошлых сновидений по-прежнему занимали ее, но в этом пока еще по-верхностном расследовании не проглядывало и тени навязчивого беспокой-ства.
***
Была ночь. И дом, разумеется, не спал. Ровно без двадцати четыре все собрались в празднично убраной гостиной за столом.
Дастин, в ливрее покроя начала 19-го века, с завитой из собствен-ных волос косичкой, ввез из кухни высокий пятиэтажный столик-тележку, сплошь заставленный блюдами со всевозможной снедью и бутылками креп-ких напитков. Верхний этаж  этого роскошного сооружения венчал боль-шой королевский канделябр на семнадцать свечей (по числу престолонаследников династии), специально зажженный и доставленный сюда по слу-чаю торжеств.
За столом восседало четверо: Гораций Гордон Пол (естественно, в своей наглаженной желто-черной мантии "опального" образца), Оливер Гораций Пол, Офелия Принстон и еще один человек, чье имя нам с вами мало что скажет, тем не менее его звали Альберто Гвардини. Это был невысокого роста и неопределенного возраста коренастый итальянец с лысеющей макушкой и несколько странноватой артикуляцией рта: каза-лось, зевавшего в самые неподходящие для этого моменты. Другая версия относительно этого нервного явления охотно выдала бы в госте оперно-го певца, готового вот-вот затянуть какую-нибудь драматическую арию, но, увы, – ария не звучала, а хрипловатый голое с ужасным акцентом пы-тался объясниться на смеси английского с другими европейскими языками.
Появлению синьора Гвардини в Лондоне семейство Полов было обязано многолетней переписке сэра Горация Гордона со своим итальянским коллегой-библиофилом. Давний повод обменяться некоторыми секретами ремесла реставрации корешков и "досок", а также данными из частных каталогов и коллекций возымел счастье осуществиться. Кроме всего прочего, синьор Гвардини привез своему лондонскому цеховому собрату памятную медаль от Римского Клуба Букинистов и, конечно же, оная медаль на белой шел-ковой ленте сегодня красовалась на груди сэра Горация, вознося его умиляющуюся гордость просто-таки к альпийским высотам. Впрочем, как явствовало из объяснений, данных гостем, главным поводом к торжеству являлась вовсе не медаль, а нечто иное. Что же это был за повод, еще предстояло выяснить по ходу пиршественной церемонии. Итальянца, одна-ко, несколько озадачивало выбранное для торжества время суток. Но, не растерявшись, он принимал происходящее как должное, относя это, долж-ное, на счет необычности малознакомых английских нравов. Вот только подводила артикуляция, ввиду недосыпа...
– Что же, что же, – лицо Горация Гордона приняло наконец оживленнее выражение, он явно спустился с Альп своего величия к более насущному процессу сервировки стола, – бодримся! Бодримся, друзья мои... Ушан, любезный мой, – он обратился к Дастину, – мне кажется, сперва вам следует раскупорить бутылочку шампанского и вот этого прекрасного белого "Кьян-ти"... Леди Офелия, как вы находите мистера Ушана? Ваш Дастин оказался беспримерной кандидатурой! Признаюсь, я рад. Моя душевная раздвоенность действительно обременяла. Кроме того, мне постоянно приходилось удва-ивать порции коньяка, яиц, гренок и бифштексов... Я ведь и так не пушинка, ха-ха! Нуте-с, Альберто, я хочу наконец признаться тебе в том, что сегодня мы отмечаем помолвку моего сына Оливера и прелестной леди Офелии... Вы достойно выбрали друг друга, дети мои! Ушан... и вы, пожа-луйста... Не стесняйтесь, наполните бокал... Теперь, если не ошибаюсь, у вас     есть собственная и, заметьте, довольно молодая печенка, пусть одна на двоих, но все-таки... ха-ха! Что же, за вас, мои милые нас-ледники!.. Альберто, скузи, нон престо, пер фаворе... Ты  понимаешь, мои бокалы, как выясняется, не рассчитаны на размер твоего ловкого зев-ка, ха-ха! Шутка, шутка, Альберто! Твое здоровье, соратник!
– Все правильно, папа, здоровье твоему "соратнику" еще понадобится, – мрачно изрек Оливер. – В точности так же, как оно понадобилось мистеру Дастину – Ушану Белозубому.
– Мне не нравится твое настроение, сын. Разве мы не накануне вели-ких событий? Или ты что-то скрываешь от меня? Офелия... может быть, вы объяснитесь за моего неуравновешенного сына?
– Ваш сын, сэр Гораций, неуравновешен по причине, которая заставля-ет страдать нас двоих... Оливер вернулся к вам из Висельного королевства не один. Он привел... Он привел вашего заклятого врага. Его  имя... – Офелия осеклась. Оливер жестом руки остановил ее.
– Его имя, папа, его настоящее имя Огюст Флагримон. Он родился в 1438 году и ушел из жизни в трансцедентном сне в возрасте девятнадцати лет в Вероне... Он больше не враг нашей династии, он отрекся от висельного трона и не намерен возвращаться туда, откуда пришел и, кстати... Хочу тебя предупредить – я тоже!
Гораций Гордон Пол Шестнадцатый вскочил с места. На несколько секунд все увидели дивную картину: мантия опального герцога, а точней, черный плащ поднялся и расправился за его спиной, как будто его наддул снизу поток воздуха от мощного вентилятора.
– Ты хочешь сказать... Этот Гладоумок, это ничтожество, которое объ-явило себя чуть ли не пророком, вселилось в тебя тогда, когда ты должен был убить его священным серебряным когтем четыре дня назад?!... Ушан, Ушан, ты слышал? Силы небесные!.. Но как, как ты об этом узнал? Когда?..
Оливер закурил сигарету и несколько смущенно посмотрел на Офелию.
– Прошлой ночью, отец. Я узнал об этом прошлой ночью... Собственно, даже не я один... Нас оказалось "трое" в одной постели, если тебе интересно.
– Господи, Господи! Во что превращается мой мир, страшно подумать! – голос Горация  Гордона притих, и его артистический гнев, влияющий на левитационные способности мантии, высек последнюю искру.
– Я поправлю тебя, папа, если позволишь... Не "мой мир", а "наши миры". Но ты сам виноват: твое воображение и твоя безвинная игра в "опальную династию" оказалась чем-то большим, чем-то более заразительным для всех...
– Я виноват? Да, я виноват... Но я не могу доверять твоим словам, если ты нечист, и в тебе живет этот...
– Огюст Флагримон, – повторил имя своего "заплечного" духа Оливер. – Но еще вчера, папа, ты сам был "нечист"... – он вдруг засмеялся, гля-дя на трагическое выражение лица Дастина-Ушана, застывшего у многоэ-тажного фуршетного столика. – А знаешь, папа, как бы мы не старались с этим спорить, среди нас всегда были и будут оказываться нечистые, как ты их называешь... Мы сами им это нечистое существование будем дарить... По-королевски, разумеется... С подобающими резолюциями!.. Офелия! – на лице Оливера продолжала играть мрачноватая  болезненная улыбка.
Офелия со вздохом протянула ему правую руку, унизанную антикварными кольцами и браслетами. Он стал демонстративно медленно целовать ее, подымаясь в этом действе до локтя и привставая с кресла...
Неожиданно до всеобщего слуха донесся протяжный и немного жалобный храп. Не выпуская пустого бокала из соединенных на груди пальцев обеих рук, итальянский гость спал, и спал притом весьма крепко.
Пришло время разрядить обстановку. Гораций Гордон Пол занял свое место. Лицо его снова просветлело, но на сей раз несколько странно: глаза уставились куда-то поверх зажженных свечей...
– Как ты сказал, Оливер, "дарить с подобающими резолюциями", ты так сказал?
Не прерывая своего целовального акта, Оливер ответил:
– Кажется, это сказал не я, папа, это была "его" мысль!
– Тем лучше. Ушан, любезнейший, очнитесь, будьте добры. Поднимитесь в мой кабинет, загляните в бар, найдите там упаковку одноразового шпри-ца и ампулы калипсола, также захватите баночку со спиртом. Все это при-несите сюда. И давайте, наконец, ужинать...
– Папа, ты решил повторить свой опыт? – опросил Оливер, провожая взглядом образцово-показательного, обшитого с головы до ног золотым галуном Дастина-Ушана.
– У меня нет выбора... Придется подарить этому твоему Огюсту Флагримону новую реинкарнацию. Кстати, можешь его предупредить и поздравить от меня лично.
– Кого же вы выбрали для своего опыта, сэр Гораций? – вопрос Офелии как бы подтверждал ее новоиспеченную семейную заботу. – Неужели  опять нашего покорного Дастина?
– Зачем же, милая... У нас ведь есть... синьор Альберто... Я думал, вы догадались...
– Я догадался, – кивнул Оливер и полез в карман жакета за портсига-ром.
– А можно мне присутствовать? – Офелии изо всех сил хотелось изобра-зить наивную овечку. – Вы не расскажете, как это будет выглядеть?
– Сущий пустяк, детка. Вы все увидите... Мне понадобится только не-большая пункция крови Оливера. Затем в смеси с "наркотиком путешест-венников" мы отправим эту пункцию в вену синьора Гвардини... Спящий, он едва почувствует укол, а после уснет еще крепче. Процедура архипроста. Если дверка действительно откроется, то Оливер может усилием воли "пе-реселить" господина Флагримона по магнитам крови в новое тело. Точно так же я поступил с собой, чтобы изгнать Ушана...
– Изгнать! – воскликнул, усмехнувшись, Оливер  и почему-то перешел на шепот: – Вот именно – изгнать!.. Я же сказал: "нечисть"... Мы – разносчики нечисти! Реинкарнаторы нетопыриных уродцев! Ненавижу наркотики...
– Милый, ты слишком категоричен, – с голосом Офелии случилось то же самое. – Разве у тебя есть выбор?.. Надеюсь, ты сделаешь это самое волевое усилие, о котором говорит сэр Гораций. И потом, разве тебе не симпатичен этот Огюст Флагримон? Он рассказал нам всю свою печаль-ную историю... Представляешь, сколько ему пришлось страдать!.. Мы ведь спасаем человека, Оливер!
– Да, да, да... Может быть, мы действительно спасаем человека, живше-го пятьсот лет назад, если все это не вранье... Но от чего мы спасаем ни в чем неповинного синьора Гвардини?
– От зевоты! – с ухмылкой зевнул  Гораций Гордон Пол Шестнадцатый. – Всего лишь от зевоты и от прескверного, очень прескверного английско-го произношения.

***

Теперь она была совершенно уверена, что здесь, в Италии, это непод-дающееся отвлеченному описанию нечеловеческое чувство усилилось. Нет, назвать это нечеловеческое чувство, ставшее какой-то внутренней пристрастью, живущей самостоятельно и не зависящей от настроений и времени суток, – назвать это чувство психозом Орлет все-таки не решалась.
Впрочем, мысль посетить врача здесь, в пестрых оживленных и так завлекательно-незнакомых городах и городках Италии, Орлет отбросила сра-зу и навсегда. Что угодно, но допускать белые халаты к своей особе, подвергаться тестированию или еще какой-нибудь изощренной психоанали-тической мерзости – ни за что! Уж лучше сразу признать себя жертвой мании... В конце концов, так даже интересней: наблюдать, в какие деб-ри может погрузить тебя неопробованный твой вольноотпущенный ангел. Если он так любит играть, используя тебя, как острастку для тебя же самой, то стоит принять эти правила и пойти туда, куда он поведет. Противиться ему – значит, бороться, значит, ставить себе условия. Какие-то из них обязательно окажутся невыполнимыми... Так ты и сломаешься. А желает ли он этого?.. Хотя бывают ведь, кажется, ангелы, которые ве-дут игру "не на жизнь"? Некоторые умные книженции не боятся утверждать, что этим ребятам вообще везет больше, и подходы у них изысканней... Вот именно – изысканней! Значит, никаких тестов психоаналитиков, а доброе доверие своему ангелу, кто бы он ни был. Разве не замечатель-но, что он привел тебя в страну, где уже сбываются твои грезы!
Рим. Рим подарил ей ощущения торжества и неприхотливой всеизменчивости. Город Волчицы мог бы рассказать обо всем, что случается с человеком за одну жизнь, и, кажется, именно здесь легче всего было узнать, что у искусства, как и у души, не бывает руин, и что верность (или то,  что так похоже на нее!) перемешивает камни времен с заботливостью игрока в домино. Тем удивительнее потом наблюдать и по-нимать: случайных сочетаний нет, а магия чисел, как и магия камней, может построить в совершенстве только один Колизей, и затем (слегка передохнув), так же в совершенстве его разрушить... Недоразрушить. Что в этом мире может существовать в своей законченной форме? Ведь если Любовь к условному рождает искусство, то Любовь к естественному ничего, кроме Природы, родить не может...
"В моих сновидениях нет и намека на кавычки, но моя болезнь может быть только условностью... Мне позволено заворачивать в эту условно-сть все что угодно, поэтому я до конца не знаю, что с ней делать... Я могу завернуть в мою условность какой-нибудь роман и растопить себя в тиглях любовной алхимии... И сотни сексапильных самонадеянных дуро-чек только бы этим и занимались на моем месте. Но на "моем месте" не осталось и одной такой дурочки. И вовсе не потому, что я англичанка... И даже потому, что я англичанка! Я знаю, как приготовить из себя самой соблазнительный коктейль со льдом на "сердечных корешках"!.. Но я вырвалась из дома, я сбежалане ради  этого коктейля..."
Она решила не задерживаться в Риме больше, чем на сутки. Подыскав для ночлега небольшой мотель в Монте-Сакро, поужинав в местном ресторанчике, Орлет отправилась к себе в номер листать целую кипу столичных журналов и путеводителей, приобретенных ею в небольшом турис-тическом агентстве, открытом при мотеле. Мотель кишмя  кишел "автопарочками" из Швейцарии и Австрии. С одной из них Орлет познакомилась за ужином. Марк и Фреда утром отправлялись на своем "корвете" в Итальянские Альпы.
Разумеется, все эти события: выбор средства путешествия и тех, кто должен был сопровождать Орлет в дороге, да и сам город, куда ей необхо-димо было добраться, – разыграл он – ангел сновидений и трансцедентных игр судьбы...
Через несколько часов пути Орлет окажется в Вероне. Она простится с веселой автопарочкой, оставит им свой лондонский адрес и телефон, и очень скоро отчетливо почувствует, как удивительно начнут сходиться, сов-мещаться картинки реальности с теми яркими образами, которые жили в ее отнюдь не воспаленном мозгу...

***
В большинстве своем мы все – уроды... Опять-таки – мы или они, которые отличаются от нас? Но пусть и Они тоже... Наши уродства так похо-жи... О внешних рассуждают простаки и болваны, – так проще и как бы не страшней... И впрямь, ведь не страшно понимать, что любой природный урон ничуть не ужасней, чем любая подлинная красота и совершенство!
Внешнее уродством – от несовпадения с миром. От неудовлетворенности. От нетопыриной претензии к миру. Внешнее уродство – всего лишь спекуля-ция на толпу. Не все понимают, что  этими разновидностями занимаются только выскочки и шуты... Но для тех из нас, кто наблюдает и ощущает свое уродство внутренними вспышками, росчерками, символами – для тех все иначе...
Этот шепот, в который мы вслушиваемся... Эта исступленная дрожь нутра. Этот холодящий глянец там... там, откуда несутся все частицы, вся плот-ность существа! Вся его истинная Бесплотность! Уродство наших тел ничто в сравнении с последними. Они, которых мы презираем за их помеша-тельство, за их светолюбивое шутовство, – они так же испытывают свой ужас Бесплотности... Это с ней, с этим  исчадьем, подписали Они и Мы наш Договор.
О памяти судьбы договорились мы, об именах и событиях, которые согласились исполнять здесь. В обмен. В обмен на... себя. Этот Договор с Бесплотностью, этот холодящий глянец, этот драгоценнейший поток частиц оттуда... – он источник нашего уродства. Мы благословляем его, мы поклоняемся ему как святыне, мы принимаем все формы, чтобы не по-терять его, и мы всегда заботимся о жертвах ради него...

***
Что-то чудесное... Что-то чудесное произойдет здесь с ней. Встреча? Возможно. Но с кем или с чем? Где и когда ждет ее эта встреча? Орлет отдыхала. Впервые. Нет, состояние, которое она переживала, нельзя  было сравнить ни с какими из тех способов времяпровождения, которые она уже успела попробовать в свои неполные двадцать. Как отодвинулось от нее прошлое!
Ее лондонская бравада с рокерами, дурашливые уикенды с лицейскими подружками, скучновато-романтические прогулки на катере по ночной Тем-зе, – кажется, нигде больше не могла она уловить такой ясной естествен-ности во всем своем, столь заметного отсутствия формул типа: "моя от-ветная реакция", "мое лицо", "моя походка", "мои жесты". Она знала этот город всегда. Его окрестности, его воздух, его мостовые... Замок Кастельвеккьо, Романский собор... Само вдохновение его жизни было понятно до малейшего ветерка. Она поглощала это пространство когда-то... Но когда, Боже мой, когда?.. Возвращенное чувство детства и... голода. Непрекращавшегося, но теперь уже нисколько не мучительного, голода, – скорей, наоборот, – сладкого, утешительного и праздничного... И только что-то звало ее. Еще один штрих оставался неузнанным. Он мог быть обстоя-тельством, признанием или открытием.
Когда Орлет попыталась вспомнить и даже немного примерить к себе другие известные ей формулы самодостаточности, ни одна из них не принималась за намек или догадку: ни "сестрина сиротка", ни "умница и кра-савица", ни даже "сексуальный коктейль со льдом на "сердечных корешках". Она боялась запутаться, не поверить своему ангелу. А он вел ее. Вел точно.
Муниципальный музей истории... Разумеется, время от времени сюда наведывалась некоторая часть любопытствующих туристов, в особенности из числа тех, кто хоть когда-то слышал о временах Венецианской республики, о ее великолепных ремесленных мастерских и школах. К чести веронцев, да и самой истории, хроника цивилизаций заключалась в обнаружении и предъ-явлении не только общедоступных и общепонятных свидетельств. Иногда даже такой сверхутилитарной науке, как археология, везет нарваться на какой-нибудь не вполне физический феномен, объяснить который ей совершенно не под силу. Более того, феномен этот может лишить сна не одно поколение любителей вскрывать землю, разбирать древние кладки и смахивать пыль с черепов и пергаментов. Тогда уж в гости к нашим копателям начинают наведываться все кому не лень – медики, физики, астрологи, философы, церковники... Не последними оказываются и психиатры. Феномен окружают суетой и заботой, прячут под бронированное стекло, подклю-чают сигнализацию, воссоздают систему жизнесохранности в уникальной среде, и вот, наконец, перед нашим взором предстает "полуфабрикат Веч-ности", упакованной, маркированной, привлекательной, неразгаданной!
Должно быть, тысячи тысяч глаз созерцали этот уникальный термосклеп.
Должно быть, тысячи тысяч странных мыслей возникали в сознании тех, кто приходил сюда однажды и, в подтверждение этой странности, никогда не смог бы, да и не решился, прикоснуться к экспонату из страха и еще потому, что делать это запретила папская курия.
Церковь неоднократно предпринимала усилия провести собственные расследования, но так и не приняла никакого решения. Ватикан отказался канонизировать безымянную музейную реликвию и признать в ней действие святой божественной санкции.
Тысячи тысяч глаз созерцали это и... уходили, пораженные собствен-ным смятением или недоверием, но, кажется, только в одних глазах отра-зилось безмолвие величайшего шока – в глазах Орлет Принстон... 
Глаза Орлет Принстон неотрывно глядели на "сцену". Похоже, ее дейст-вительно построили перепуганные, "вдохновленные" на смерть люди.
Внутри огромного термобокса из бронированного стекла помещался вы-пиленный из пещеры известняковый блок размером с небольшой гараж для авто. Внутри этого блока, в естественной карстовой линзе, подсвеченное мягким розовым светом, покоилось тело молодой девушки. Кажется, ее положили еще вчера...
"Вдохновленные" на смерть люди установили внутри термобокса, а луч-ше сказать, термосклепа, четыре небольших стенда с объяснительными текстами на четырех европейских языках и фотографиями места, где была обнаружена находка...
Предусмотрительные до смерти люди сообщали, что возраст погребе-ния определялся исключительно по возрасту волокон на платье радиоуглеродным методом, и он равен 543 земным годам, 69 дням и 11 ча-сам... Цифры высвечивались на табло электронного таймера. Отсчет шел со времени погружения тела в термосклеп уже четырнадцатый месяц...
Орлет стояла, прижавшись к стеклу лбом, и зажимала ладонями рук свой рот. Вопль, который она вовремя заглушила для слуха других посетите-лей, звучал в ней. И он продолжал звучать до явственной почти жути, накаляя любимые, успевшие так прихотливо разветвиться по всему телу, "сердечные корешки"...
В пещерной полости, за стенками освещенного термосклепа, ни на одну черту не тронутая ни тьмою времен, ни уродством смерти, лежала... она сама – безвестная "покойница", Орлет Принстон, жившая пятьсот сорок три года назад в итальянском городе Вероне.

***
О нет, нет, ведь не может быть так. Не может быть, чтобы их связывала только одна трансформированная и беспамятная плоть. Могила плоти...
Медведица Госпожа встрепенулась...
Ужасный сон застал ее этой ночью в цветке белой мальвы: черные визгливые монстры, чавкающие на лету своей живой добычей... Они пролетели. Они не вернутся больше сюда, в мир ее светящихся аро-матов и смеющихся фонтанчиков пыльцы. Она снова – все совершенство! Она снова Госпожа своей всемогущественной реальности!
Сегодня она изобретет новый танец полета. Она посвятит его... а по-чему бы нет?! Она посвятит его этой глупой толстухе Ползунье, чей домик уже так далеко, и этот дикий ненавистный малинник с пыльной обглоданной листвой... Ах, ей все-таки  было жаль Ползунью. Ах, если бы она могла хоть на мгновение восстать из ее беспамятной тьмы, – что увидела бы она? Неужели только океан несъеденной травы? Неуже-ли эта неповоротливая мохнатоспиная уродица и рабыня пищи, сама того не ведая, навечно поселилась в сновидениях будущей Госпожи? Наследст-во памяти страха и голода так велико в каждом существе, но разве это все наследство?
Рабыня Ползунья без малейшего страха и колебания отдала сокрови-ще своего тела, наполненного энергией, в предначертанную жертву. Сок-ровище – вот же чем владеют теперь эти пурпурные крылья!.. И океаном поющих растений, и всеми тонкими нектарами земли...
Медведица Госпожа больше не страшилась своих воспоминаний о пере-житой ночи. Жизнь, которую она наследовала утром прошлого дня, пока-залась ей прекрасным многоликим монстром, в смертно-живом семени которого лучился бесконечный целомудренный свет, и день служил одним существам, а ночь – другим, но все они, благословенными волнами и знаками, плыли друг над другом, словно сияющие неистребимые покровы небесного их Носителя...
Мы – узоры. Мы – узоры одежд твоих, Господи! Переплети же нас в явнос-ти воли твоей нетленной! Мы – узоры, мы –  узоры твои...

К О Н Е Ц

Апрель 1998 – апрель 1999 г. Симферополь

Бабочки и нетопытри - часть 1

Бабочки и нетопытри - часть 2

   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.

Відбудуться навчання ЗСУ поряд з окупованим Кримом, пише http://www.nowyny.eu.
Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики