Инна КРАСОВСКАЯ - ПЛАЧ АКУЛЫ

Инна КРАСОВСКАЯ
(Симферополь)

Акула была и остается страшным, исключительно опасным и коварным хищником моря.
                                                   Ж.-И. Кусто.

Как на суше, так и в море, на море и вокруг него самое опасное животное – человек.
                                             Т.А. Дозье.

ПЛАЧ АКУЛЫ

                                                                             1

– Слыханное ли дело? Вымок насквозь, а внутренности сухие, как у мумии! Почему, я тебя спрашиваю, жадная фикция, ты до сих пор не удосужился поливать меня вместо дождя спиртом?! Сколько можно тебя об этом просить, волынщик ты такой-сякой?! Вот и верь в тебя после этого! Если ты не можешь сделать такой пустяк, то меня никто не убедит, что все вокруг дело твоих рук! Шарлатан ты, Господи! – ругался с Небом Сорняков.
      На кощунство ругателя Небеса ответили молнией и свирепым ударом грома. Это было так неожиданно и так кстати, что Сорняков съежился и зажмурился, а «сухие» внутренности его ухнули вниз.
– Ладно, ладно. Я прикушу свой язык. Но и ты, Господи, сделай так, чтобы мне сегодня все-таки удалось промочить горло. Ну последний раз! Обещаю, что с завтрашнего дня начну новую жизнь, брошу пить, найду постоянную работу. Вот увидишь, я не треплюсь, мне и самому до черта, ой, извини, надоела такая житуха. Честное слово, – бубнил Сорняков обет, предназначенный для одурачивания Господа. Сорняков слышал о доброте Бога и почему-то считал, что Его легко обмануть. Однако, судя по пресной воде, продолжающей стекать по физиономии, Господь ему не верил. В глубине души Сорняков Его понимал и даже уважал за то, что Он не поддавался на его фальшивые обеты.
      Жил Сорняков только для того, чтобы наполнять себя спиртным. Все эпизодически зарабатываемые средства расходовались только на это. Обычно ему удавалось раздобыть денег, но сегодня был какой-то неудачный день, хотя, если подумать, удача была тут совсем не при чем. Сорняков руководствовался в жизни единственным экономическим законом: деньги – бутылка. Занимая у всех, кого знал, чтобы обеспечить нормальную циркуляцию этого закона, он нарушал моральный закон, предписывающий отдавать долги. К тому же Сорняков частенько преступал биологический закон, защищающий интересы организма, и, упиваясь спиртным, забывал есть.
      Благодаря подвернувшимся неделю назад дурным деньгам, Сорняков запил со страшной силой и почти не ел. Деньги закончились, закончилась и водка. А жизнь продолжалась, и надо было как-то жить, однако уже с сегодняшнего утра он еле таскал ноги, и хотя они его еще носили, искать работу, а самое главное, выполнять ее, он уже не мог. Сорняков обошел всех, кто давал взаймы, но, обозленные регулярной неуплатой, «кредиторы» денег не дали. Тогда Сорняков решился попрошайничать, но профессиональные нищие доступно ему разъяснили, что тем, кто не имеет чести состоять в их корпорации и платить членские взносы, следует отправляться подальше. В случае неподчинения он рискует получить койку в травматологическом пункте, а то и отсек в морге. Поскольку Сорняков дорожил шкурой и не желал ни с кем делиться доходами, ему пришлось отказаться от карьеры попрошайки, в переходе. Он решил делать ее на свежем воздухе; сел под елкой у асфальтовой дорожки, руку протянул, заунывно затянул – и сам себя усыпил. Проснулся Сорняков, когда день клонился к вечеру. Он подскочил и в отчаянии принялся приставать к прохожим с наспех сочиненной душещипательной историей, легко, к собственному изумлению, роняя слезы в процессе повествования. Безнадежная затея. Несколько человек сунули ему какую-то мелочь – чтобы отстал. Остальные отказывались верить грязному и смрадному оборванцу. Поистине черный день.
      Вечерело. В сумерках народ от него начал шарахаться, и Сорняков потащился домой, убедившись, что ему уже никто не подаст. Несмотря на несколько часов сна, он шатался от слабости, ноги разъезжались в жидкой грязи, руки при малейшем усилии тряслись, да и весь он дрожал. Тошно, мерзко, а тут еще этот дождь. Вот и нагрубил Создателю.
      Беседы с Господом вошли у Сорнякова в привычку недавно, с тех пор как начал бомжевать. Он общался с Богом как с приятелем, поскольку старые друзья от него отказались, а бомжей не любил сам. А поговорить так хотелось! Особенно в плохом настроении. В своем монологе, обращенном к Собеседнику, ему лучше удавалось найти целесообразность и красоту в жизни, которую вел. Сорняков любил пьянку, любил за тот подъем, который она ему давала. Шатаясь пьяным, он чувствовал некое могущество, которое, буде на то его воля, позволяло всё разрушить и всех побить или всё исправить и всех помирить. Пьяный Сорняков чувствовал себя следующим после Бога. Но случались и такие дни, как сегодня, когда он всерьез думал, что пора «завязывать». Обливаясь слезами, Сорняков вспоминал, как жил (ничего необычного, конечно), пока не оказался на улице, или сожалел о том, как мог бы жить (о-о-о, как бы он мог жить!), если бы не людское коварство. Когда же все «налаживалось», Сорняков считал, что черные дни необходимы для контраста, чтобы лучше ощущались счастливые дни.
– Трубу у Тебя прорвало, что ли?! – взорвался Сорняков и тут же поскользнулся и шлепнулся ничком в грязь, измазав весь свой «фасад».
      Тучи, накапливавшиеся в мозгу по мере того, как таяла надежда сполоснуть желудок, дали течь, и он разрыдался, выкрикивая ругательства и ударяя кулаками по грязной жиже. В перерывах между собственными воплями Сорняков вдруг уловил посторонний шум: легкие шажки по чавкающему месиву. Кто-то приближался к нему.
      Это оказалась большая собака, с висячими ушами, длинным хвостом, покрытая густой, но короткой белой шерстью. Сорняков сел и, продолжая всхлипывать, уставился на собаку, а она на него. На морде ее появилось сострадательное выражение. Или ему показалось? Он невесело улыбнулся и хрипло сказал:
– Привет.
      Собака завиляла хвостом и подошла ближе. Сорнякову стало жаль животное, его очевидная бесприютность, загрязненность и увлажненность напомнили ему его самого. Собака посочувствовала человеку, вероятно, по той же причине.
– У тебя тоже никого нету? Не возражаешь, если мы станем друзьями? Вдвоем веселей. Не возражаешь, нет? Ну тогда пойдем ко мне. Пойдем, пойдем. Только вот есть у меня нечего. – Собака завиляла хвостом сильнее прежнего и бодро пошагала за Сорняковым. – Как же мне тебя звать?.. О! Вермут! Ты будешь Вермутом. Идет? Ну и хорошо. Большое утешение всегда иметь при себе Вермута, хотя и нежидкого. Да, меня зовут Дмитрий, но ты можешь звать меня Митя. Я иногда люблю немного выпить. Ты ничего не имеешь против? Знаешь, жизнь... она... Так ты не против? Нет? Да ты настоящее сокровище, Вермут! – Собака шла рядом и время от времени бросала на Сорнякова одобрительные взгляды, – так, по крайней мере, ему казалось. И Сорняков забыл Бога, ведь собака была из плоти и крови, с ней не только можно было говорить, но и видеть ее саму и ее реакцию.
          Разговаривая, они вошли в частный сектор и вскоре вышли на улицу, по которой Сорняков ежедневно заканчивал путь домой, шагая либо довольно твердо, либо выписывая зигзаги, либо придерживаясь руками за землю.
      Как ни бодрился Сорняков, с каждым шагом ему становилось все хуже. Он был истощен и слаб, организм без алкоголя напоминал проржавевший механизм, который без смазки работает еле-еле. Сорняков почти слышал тот надрывный лязг и скрежет, с которым функционировали органы; того и гляди, какая-нибудь деталь заклинит или развалится, а за ней и он сам прикажет долго жить. В голове гудело, сердце бухало так, будто увеличилось раза в три-четыре и не билось, а раскачивалось, чтобы пробить панцирь из ребер, тканей и кожи, выскочить наружу и сбежать от своего обладателя, который вместо крови, насыщенной кислородом, методично-изуверски давал ему пить спирт, окрашенный кровью. Сорняков пропитался горячительными напитками насквозь и напоминал медицинский муляж – действующую модель заспиртованного хомо сапиенса в натуральную величину.
      Компания алкашей органов, в целом именуемая Дмитрием Николаевичем Сорняковым, впервые дала такой сбой. Сорняков больше не мог идти, он остановился, но стоять тоже не смог, попытался сесть – и упал. Сорняков лежал и в каком-то странном и противном парящем состоянии думал, что сейчас вознесется. А там Господь Бог, который припомнит ему те фамильярность и наглость, с которыми он позволял себе обращаться к Нему, а также то, что он не задумываясь променял Его на собаку. Теряя сознание, Сорняков был уверен, что его призвали к ответу.

                                                                              II

– Это ты, Господи? Никогда бы не подумал, – пробормотал Сорняков, очнувшись и увидев лицо человека, склонившегося над ним. – Еще бы рога, копыта и хвост... А-а-а! Я в аду?
– Как вы себя чувствуете? – спросил Сатана.
– Лучше. Так вы не...
– Кто?
– Да так, показалось.
      Сорняков подумал, что поторопился с переселением на тот свет, сообразив, что в преисподней не стали бы справляться о его самочувствии.
– Пойдемте, я осмотрю вас.
– Вы врач?
– Да.
      Врач помог Сорнякову подняться и повел его в дом. Это было одноэтажное строение с четырьмя комнатами и удобствами во дворе, окруженное неухоженным садом; убожество дома скрадывали нарождающаяся зелень и цветущие деревья. На дворе стоял апрель. От калитки вела выложенная плитами дорожка, к которой с обеих сторон подступал беспорядочно растущий огород. Жилище врача было последним на пути Сорнякова к его собственному дому.
     Собака, следовавшая за Сорняковым по пятам, благовоспитанно осталась сидеть в сенях. Видно, прежние хозяева приучили ее мыть лапы прежде, чем шлепать по чистому полу. Сорняков с врачом проследовали в комнату, которая была и кабинетом, и библиотекой и лабораторией. Тут был стол, накрытый клеенкой, на котором стояли колбы, пробирки и другие стеклянные изделия, а также микроскоп и множество препаратов; тут же был и массивный письменный стол с настольной лампой, ручками, карандашами и стопами бумаги; тут же были и стеллажи, забитые книгами; книги, которым не хватило стеллажей, стояли башнями на полу.
– Как вас зовут? – спросил хозяин и любезно предложил Сорнякову занять потертое и продавленное кресло.
– Митя, – представился Сорняков, считающий, что от него остался только Митя, но внезапно передумал и гордо отрекомендовался: – Дмитрий Николаевич Сорняков.
– Романов, Алексей Федорович. Сколько вам лет, Дмитрий Николаевич?
– Тридцать шесть.
– Очень хорошо. Раздевайтесь, я осмотрю вас.
– Для чего это? Я и сам знаю, чего упал в обморок. От голода, – заявил Сорняков, имея в виду алкогольную жажду.
– Сколько вы не ели?
     Сорняков, испугавшись, что ему предложат еду вместо спиртного, поторопился заверить благодетеля, преданно глядя тому в глаза:
– Есть мне не хочется! Вот если бы вы предложили мне глоточек чего-нибудь… За знакомство. – Сорняков судорожно сглотнул.
     Хозяин дома сел за письменный стол и внимательно посмотрел на гостя, причем у Сорнякова сложилось впечатление, что темные, почти черные глаза Алексея Федоровича проникли внутрь и хорошенько порылись у него там. Судя по реакции, внутреннее содержание Сорнякова ему понравилось: мрачное лицо его оживилось, глаза вспыхнули, впрочем, сразу же и погасли. У Сорнякова холодок пробежал по спине: его напугал рентгеновский взгляд хозяина, и все вокруг вдруг обрело жуткую суть. Комнату освещали свечи, делая тени даже от самых обыденных предметов зловещими. Сорняков начал подумывать об отступлении. Поступки странного доктора вроде происходили от добросердечия, но совсем не добротой веяло от него. Сорняков никак не мог отделаться от наваждения, что угодил в лапы Князя Тьмы, и решил, что у него начинается белая горячка, раз обыкновенный человек представляется ему Люцифером, а горящие свечи языками адского пламени. И Сорняков опять клятвенно пообещал себе бросить пить. Но когда появились две бутылки и закуска, он немедленно забыл и о благих намерениях, и о бегстве. Больше того, мысль о продаже души предстала теперь совсем в другом свете – в свете, преломленном толщей бутылочных жидкостей. Хотя никто еще не заикался об обмене, Сорняков заранее решил поторговаться, чтобы получить за свою духовную собственность как можно больше бумажной или жидкой оплаты. А Сатана-то прогадает, радовался он, считая душу – предмет научно не доказанный – не таким уж завидным приобретением.
      Хозяин наполнил стакан. Сорняков облизнул пересохшие губы, еще раз судорожно сглотнул и превратился в желудок с глазами, которые алчно вцепились в драгоценную влагу за стеклом. Промедление, вызванное тем, что рука благодетеля легла на верх стакана, слегка раздражило пьяницу. Все внимание его было сосредоточено на спиртном, но он рассмотрел появившуюся в поле его зрения кисть. Рука как рука, ничего в ней нет от черта, отметил Сорняков, который уже готов был увидеть когтистую конечность. И все же его не оставляло чувство, что во всем этом было что-то от Нечистого.
– Дмитрий Николаевич, вы алкоголик?
– Нет, я болен, – с достоинством ответил Сорняков и тут же уронил свое достоинство, спросив: – Можно я выпью?
– Дмитрий Николаевич, а вы бы не хотели избавиться от этой вашей «болезни»?
– Конечно хочу. Можно я выпью?
– О, пожалуйста.
– А как же вы? – спохватился Сорняков, обнаружив, что у врача нет стакана. – Я без вас не буду.
      Едва дождавшись, когда врач нальет себе, Сорняков заглотнул содержимое стакана и замер, ожидая, когда губительная живительная влага согреет истосковавшиеся внутренности. За первой порцией последовали другие, у Сорнякова улучшилось настроение и развязался язык. Когда он понял, что Алексей Федорович не собирается препятствовать ему в опустошении бутылок, то осмелел: сам то и дело наполнял выданную емкость и опрокидывал ее, не дожидаясь хозяина. Алексей Федорович, склонив голову набок, к левому плечу, неотрывно смотрел на гостя. Сорняков готов был поклясться, что хозяин улыбается, хотя ни одна мимическая мышца не была задействована в этой улыбке. Лицо оставалось неподвижным, и только в глазах была некая пугающая радость, которая усиливала сходство Алексея Федоровича с Лукавым. Но Сорняков больше не боялся, это его веселило. Он болтал почти без умолку, делая паузы, чтобы отхлебнуть из стакана, и громко смеялся над одному ему понятными остротами.
     Когда Сорняков доотхлебывался до такой степени, что радость достигла апогея, начался спад. Через два часа с момента встречи с Алексеем Федоровичем он, умываясь слезами, уже жаловался на Судьбу. Сорняков рассказал врачу о своем спортивном прошлом. С детства он занимался плаванием и делал весьма скромные успехи, но в своем повествовании вознес себя чуть ли не до чемпиона мира и Олимпийских игр, которого по приказу соперников споили купленые друзья, чтобы убрать с пути.
– Они боялись меня. Вот и убрали... ик... меня убрали с помощью этой пакостной жижи. Это был целый заговор. Я пал жертвой заговора... ик. А сколько было у меня поклонн... ик... ков! А где они теперь? Никого у меня нету. Никого и ничего. Один я на целом свете... – В этом месте он затрясся от беззвучных рыданий, выпил и продолжал, утирая слезы: – Вот вы говорите... ик... что нужно лечиться. Я бы рад, но мне уже ничто не поможет. Я обречен. Ик... – Сорняков сильно зажмурился, мужественно сдерживаясь, но две струи все-таки вытекли из глаз.
– Ошибаетесь, Дмитрий Николаевич. Я могу вам помочь, – прервал свое молчание Алексей Федорович.
– Еси вы и можете, то я не могу. Я даже не кде... ик... креди... кредри... кредритоспособен... ик... вот.
– Мне нет дела, кредитоспособны вы или нет. Я берусь сделать это бесплатно.
– Вы, конечно, очень добры, но... ик... Спасибо, конечно, но... ик...
– Вы просто н е х о т и т е избавиться от алкогольной зависимости.
– Очень хочу. Очень... ик... хочу. Только мне совсем не светит расстаться... ик... с душой. Нельзя ли взять у меня что-нибудь другое? Сердце, например, нет... ик... сердце мне самому пригодится. А может быть, может быть... нет, от этого тоже не следует отказываться. Ну, что... ик... нибудь такое не очень важное... – Левый уголок рта Алексея Федоровича вздернулся вверх, когда он понял, за кого его принимает Сорняков. – Можно пару ребер, или большой палец, ну два, с ноги, а?
– Не мелочитесь, Дмитрий Николаевич. Я же дам вам взамен новое тело. Совершенное и красивое. Я дам вам новую жизнь. Свободную и волнующую. – Алексей Федорович помолчал, внутренне потешаясь, и продолжал: – Не пугайтесь, Дмитрий Николаевич. Речь идет всего лишь об экспериментальном методе лечения. Его необходимо опробовать. Не более. Мне не нужна ваша душа.
– Это вы предлагаете мне... ик... предлагаете стать подопытным?
– Я гарантирую девяностодевятипроцентную удачу, Дмитрий Николаевич. Это очень много.
– Хм. Девяностопятидевяти... Хм.
     Сорняков задумался. Для подкрепления умственной деятельности он налил, большей частью на стол, себе еще. Осушив стакан, Сорняков смело заявила:
– Я солга… солгласен. – И отключился.

                                                                              III

      Алексей Федорович, уложив спать Дмитрия Николаевича, ушел к соседу торговать лодку. Тем временем собака, так и не дождавшись, чтобы кто-нибудь вымыл лапы, покинула сени, нашла комнату, отведенную Сорнякову, и улеглась рядом с кроватью. Когда появилась девушка, собака не усмотрела в ней угрозы своему новому другу и милостиво позволила подойти к ложу, на котором храпел Сорняков.
– Эй! – тихо позвала девушка и легко притронулась к спящему. Никакого результата. Она потрясла его за плечо – храп, подергала за руку – Сорняков продолжал спать. Девушка брезгливо зажала двумя пальцами его нос – тишина... и новый взрыв храпа. Она скрестила руки на груди, соображая, как же разбудить пьяницу. Немного подумав, девушка схватила его за уши и принялась трясти голову – Сорняков нахмурился и что-то забормотал, но не проснулся. Тогда она, потеряв терпение, стала бить его по щекам – лицо Сорнякова сморщилось, мычание усилилось, но сон не прервался. Он повернулся на бок, спиной к ней, демонстрируя потрясающую стойкость в своем нежелании открыть глаза и перейти к состоянию бодрствования.
      Собака, наблюдая за процедурой пробуждения, терпеливо сносила, пока девушка легко прикасалась к Сорнякову, но когда она позволила себе перейти к более энергичным мерам, разразилась громогласным лаем. Девушка приложила палец к губам, чем еще больше разозлила собаку, которая углядела в призыве к молчанию стремление навредить ее другу.
      Девушка уперла руки в бока, решительно не зная, как растолкать гостя. Лай собаки и ее маневры действовали на Сорнякова не лучше, чем на мертвого припарки. Неожиданно ее осенило. Девушка выбежала из комнаты и вновь появилась в ней с бутылкой, не допитой им. Она осторожно влила немного жидкости в открытый рот спящего Сорнякова. Он сладко заоблизывался, медленно перешел из положения «лежа» в положение «сидя», расклеил веки и устремил косые, от количества выпитого, глаза на девушку.
– Слава тебе, Господи! Уходите быстрее отсюда! Вам грозит беда! Ну! Поднимайтесь же!
      Туловище Сорнякова опрокинулось на прежнее место. Девушка взвыла.
– А ну встать!!! – закричала в отчаянии она.
      На удивление, Сорняков послушался команды: включился рефлекс, выработанный опытом общения с милиционерами. Он спустил одну за другой обе ноги и, поднявшись, кое-как утвердился на них. Собака непрерывно лаяла, но, когда девушка повела Сорнякова из комнаты, замолкла и последовала за ними. В коридоре девушка прислонила Сорнякова к стене и сбегала за ключом от калитки. Вернувшись, она чуть не закричала во все горло: гость лежал свернувшись калачиком на полу и спал. Девушка с силой шлепнула его по заду, давая выход раздражению, чем вызвала у собаки очередь гавов.
     На лай из соседнего дома примчался Алексей Федорович и, увидев продолжение попыток разбудить несговорчивого Сорнякова, завопил, разозленный:
– Жанна!!!
– Что?!! – откликнулась не менее рассерженная девушка, грозно сверкая глазами. – Не позволю экспериментировать на этом человеке, кто бы он ни был, черт бы его побрал совсем!!
– Я полагал, ты меня поняла! А ты исподтишка!..
– Папа, нет!!!
– Хорошо-хорошо, только успокойся.
– Пусть он переночует, а завтра ты беспрепятственно дашь ему уйти. И дай мне слово, что ты никого не будешь больше заманивать!
– Даю слово, что я больше никого не буду «заманивать».
– Вот и молодец. Пойду лягу, а то я с ним совсем из сил выбилась. Ты верни его в кровать, ладно? Спокойной ночи.
     Алексей Федорович проводил дочь глазами. Его взгляд, обычно такой выразительный, сейчас был нем, но когда Жанна ушла, Алексей Федорович навис над пьяницей как стервятник, ожидающий, когда пища испустит дух.

                                                                         *   *   *

     Наутро Жанна с грохотом выволокла на улицу стул, поставила его справа от порога и, вооружившись книгой, принялась ждать, когда гость проследует мимо нее по пути свободы, на страже которой она стояла, точнее, сидела.
– Почему ты здесь сидишь? – наткнувшись на дочь, спросил Алексей Федорович.
– Жду.
– Чего?
– Не чего, а кого. Его. Хочу быть уверенной, что он беспрепятственно уйдет.
– Ты настолько не доверяешь мне?
– Настолько.
– Ты обижаешь меня, Жанночка.
– Ничего не поделаешь, придется потерпеть. Недолго уж осталось.
– Ты жестока.
– Не больше чем ты со своей навязчивой идеей.
      Алексею Федоровичу нужен был здоровый человек, а не пьющий, курящий или наркоманящий. Но где взять такого? Пришлось удовольствоваться попавшимся Сорняковым, и он удовольствовался им немедленно, поскольку ждать больше было нельзя, опасно и не к чему. Едва Сорняков проснулся, Алексей Федорович, который караулил этот момент, сидя рядом на стуле, напомнил ему вчерашний разговор и его согласие подвергнуться опыту. Сорняков по привычке тут же открестился от своих слов, заявив, что ничего подобного не говорил, и даже имел нахальство посоветовать наивному Алексею Федоровичу никогда не верить пьяной болтовне. Глаза хозяина дома нехорошо сверкнули, но его не обескуражило отступничество пьяницы, он ожидал чего-то в этом роде и был даже готов прибегнуть к насилию – лишь бы исполнить задуманное. Но прежде чем воздействовать на инстинкт самосохранения, Алексей Федорович решил попробовать воззвать к разуму и чувствам Сорнякова.
– Дмитрий Николаевич, мне жаль вас. Вы выглядите таким утомленным и больным. Сердце сжимается, на вас глядя. Пожалейте себя. Разрешите мне помочь вам. После моего лечения вы буквально преобразитесь. У вас начнется интереснейшая жизнь. Пусть я наивен, что поверил вчера в ваше желание излечиться, но ведь оно в вас есть. Однако, к сожалению, тяга к спиртному сильнее стремления к избавлению от нее. Подумайте, Дмитрий Николаевич. Прислушайтесь к своему организму. Спросите его, долго ли он выдержит такой образ жизни? Сколько еще ваш разум будет сопротивляться неминуемой деградации? – кротко и доброжелательно увещевал Сорнякова Алексей Федорович, придав взгляду ту бархатистость и влажную мягкость, какие проявлялись, только когда он обращал взор к дочери.
      Все еще полупьяный, Сорняков пустил слезу от жалости к себе.
– Вы верно говорите. Я здорово подпортил себе здоровье и почти пропил мозги. Я так устал, так устал… Мне трудно передвигать ноги, я больше не могу искать работу, зато когда я выпью, мне становится гораздо легче и чувствую я себя ого как хорошо... Нельзя ли мне
глоточек чего-нибудь, ну вы понимаете, перед тем как начнете делать из меня нового человека?
     Алексей Федорович щедро наполнил стакан до краев. Сорняков быстренько всосал жидкость, от которой ему предстояло отказаться, причем в тот момент ему казалось, что нет ничего легче, вытер рукой губы и с решительностью, достойной рукоплесканий, провозгласил:
– Я готов!
– Ваше подвижничество сегодня, Дмитрий Николаевич, принесет человечеству избавление от алкоголизма завтра, – торжественно провозгласил Алексей Федорович. От восхищения собой Сорняков проглотил комок в горле, приосанился и выпятил грудь колесом. – Я буду лечить вас на дому.
– У вас? – обрадовался было Сорняков.
– Нет. У вас. Я также беру на себя заботу о вашем питании. Я бы с удовольствием лечил вас у себя, но у меня больная дочь. Присутствие посторонних в доме ее раздражает.
– Тогда я пошел. Пока.
      Алексей Федорович отпустил будущего пациента, взяв его домашний адрес, который звучал приблизительно так: Мусорная Свалка, Пустырь, Автобус.
      Сорняков миновал сидящую у двери Жанну, которая чуть не до потери сознания напугала его своим покойницким видом, и вежливо попрощался с ней. Затем его потрясла собака своим скелетоподобным телосложением: грязная белая шкура, натянутая прямо на костный каркас. С этими тягостными впечатлениями Сорняков и потопал домой, постоянно оглядываясь, чтобы узнать, не упала ли девушка замертво и не протянула ли ноги собака. Как они вообще могли передвигаться в таком состоянии?!
      Сорнякову удалось отрешиться от неприятных впечатлений, когда он представил себя мучеником от науки, жертвующим собой ради будущего блага миллионов людей, он даже стал испытывать гордость за себя. Впервые за десятилетие пьянки с перерывами на навязчивый сон и вынужденную работу исчезло ощущение, что он изгой. Впервые мысль бросить пить и сделаться нормальным человеком из умозрительной трансформировалась в реально осуществимую, практическую…
      Алексей Федорович тем временем быстро собрал все необходимое, положил сверток в хозяйственную сумку и сказал дочери, что идет в магазин, а сам двинул, сделав крюк, по указанному адресу, опасаясь, как бы Сорняков не передумал в очередной раз.

                                                                              IV

      Начиная с того дня, когда подопытный дал согласие, врач каждое утро в течение недели вводил ему в вены на руках свое радикальное средство от пьянки, а также жидкости, которые называл катализаторами. Вечером Алексей Федорович приходил опять, чтобы взять у Сорнякова кровь на анализ и, вздыхая, сетовал на то, что нет возможности взглянуть на его органы.
      Пока Алексей Федорович был занят делом, Дмитрий Николаевич маялся от безделья, не скрашенного бутылкой, и хватило его на всего на несколько дней, каждый из которых тянулся неделю.
      Первый день его тешила и умиляла мысль о собственной жертвенности, и он мужественно терпел. На второй день Сорняков воевал с памятью, науськиваемой предателем мозгом. Она изводила его воспоминаниями о приятном тумане в голове, об ощущении легкости и полета в теле, о сладостной эйфории сознания – обо всем том, что давал хмель.
      Сорняков досыта наигрался в избавителя человечества от пьянства на третий день, когда алкогольная жажда взяла его за горло. Он-то думал: раз – и все, и навеки отделался от любви к крепким напиткам. А что оказалось? Надо терпеть и бороться в одиночку. «Хваленое лечение Федорыча не действует», – поторопился заключить Сорняков, игнорируя тот факт,
что прошел слишком короткий срок, чтобы делать выводы.
     А собственно, ради чего бороться? Ради нормальной жизни? Кому она нужна, такая пресная? Что хорошего в этой будничной скуке, лишенной баюкающего, колыбельного, примирительного опьянения? Может, та жизнь, которую он вел до рокового согласия, является самой что ни на есть нормальной. Может, в этом сумасшедшем мире и нельзя жить иначе. Жаль, что этого не понимают так называемые нормальные люди. Да это они, бедные, не имеют полноты ощущений и радостей, а не он! Они, разнесчастные, замкнуты трезвостью в панцирь мелочной суеты, не видят дальше собственного носа и способны думать только о себе и своих мизерных меркантильных интересах! И ему тоже предлагается стать подобным им.
     Так рассуждал Сорняков и дорассуждался до того, что, кроме него, личности, свободной от мелких проблем соплеменников, о гармонии мироздания, мудрости Природы и о высоком смысле жизни больше и подумать некому. Примечательно, что через призму ностальгии по
недавнему прошлому и тоски по бутылке Сорняков начал видеться себе совсем не отщепенцем, а этаким гордым, независимым и свободным одиночкой, который идет против всех.
      Как ни высок был пьедестал, на который воздвиг себя в воображении Сорняков, без бутылки там делать было нечего. И «гордый, свободный, независимый одиночка» вынужден был слезть оттуда и отправиться канючить у Алексея Федоровича, повязанного мелочностью существования, сосуд с горячительным.
      Сорняков напоролся на сопротивление и поднял восстание, угрожая прекратить опыт, если ему сию же минуту не выдадут спиртного. Он прекрасно понимал, что врач заинтересован в эксперименте больше него, и после продолжительной торговли получил полный стакан. Мало, конечно, но лучше, чем ничего. Сорняков не стал настаивать на большем, так как приметил, что у Алексея Федоровича в сарае какой-то склад и именно оттуда врач приносит бутылки медицинского фасона. Ночью Сорняков совершил набег на сарай и унес в свое жилище одну бутылку, больше взять не успел: его спугнула вышедшая во двор Жанна. Хорошо еще, что жидкость в стянутом сосуде оказалась спиртом. Перепуганный появлением девушки, он схватил бутылку из ближайшего к нему ящика.
      Сорняков, вне себя от радости, разбавил спирт в чайнике и, потягивая этот коктейль, промечтал остаток ночи о сокровищах, оставшихся в сарае. Он больше не боялся ни того, что врач упрется и не даст больше водки, ни того, что в ответ на шантаж откажется от него и найдет человека, который действительно хочет бросить пить.
      На четвертый день Сорняков с нетерпением ждал, когда Алексей Федорович уйдет – чтобы приложиться к чайнику. Опорожнив его, он ночью отправился за сестрами украденной вчера бутылки и утащил на этот раз две. С ними он развлекался в течение четвертого и пятого дня.
     Вот это жизнь! Что хочешь, то и делай. Не надо искать работу и горбатиться с утра до вечера за жалкие крохи, которых едва хватало на необходимое. А тут тебе и выпивка и еда прямо в постель. Жаль, что врачу, бедняге, видно, не удается вылечить его. Зато аппетит у него стал просто зверским, наверное, от этого лечения, и Алексей Федорович, не скупясь, кормит его, дармоеда, прямо-таки на убой. Эти два дня, четвертый и пятый, Сорняков пребывал в наилучшем расположении духа и собирался и дальше паразитировать на враче, пользуясь его зависимостью от себя.
      Алексей Федорович смолчал, когда обнаружил кражу, но на шестой день Сорняков не нашел на прежнем месте вожделенных залежей. В поисках спирта он обшарил сарай несколько раз. Там в ящиках с пузырьками, пробирками, лабораторным оборудованием, приборами и прочим, совершенно ему неинтересным, были склянки с какими угодно медицинскими жидкостями, но только не спиртом. Сорняков потащился домой и лег спать, злой и расстроенный.
      На седьмой день он бросал умоляющие взгляды на Алексея Федоровича, но тот делал вид, что ничего не понимает, тогда он взорвался и опять пригрозил, что откажется от участия в опыте. Врач только ухмыльнулся. Сорняков запаниковал, сообразив, что сладкая жизнь, которой, казалось, не будет конца, скоропостижно скончалась.

                                                                         *   *   *

– Вот, значит, как, папочка, ты держишь слово! – рявкнула Жанна, внезапно появившись в задних дверях автобуса.
      Алексей Федорович от неожиданности подпрыгнул на ящике, служившем ему стулом, и с силой всадил в Сорнякова иглу, с помощью которой собирался взять кровь. Пациент вскрикнул от резкой боли. Врач суетливо смочил в спирте ватку, шлепнул ее на уколотое место, быстренько собрал свои причиндалы, кивнул Сорнякову и, взяв дочь за локоть, потащил ее вон из автобуса.
      Сорняков схватил ватку, выдавил ее содержимое на язык и жадно проглотил; ватку он тоже отправил в рот. Посасывая ее, он прислушался к скандалу на улице, откуда доносились крики Жанны и менее громкие, но раздраженные реплики ее отца.
     Сорнякову не удалось понять, что так рассердило девицу. До него долетали только отдельные фразы, которые ничего ему не говорили о причине такой экспрессии Жанны. «Как ты мог!.. Оправдывайся!.. Ага!.. Какое милосердие!.. » – все, что он расслышал. Однако значение одного словосочетания было для него очень и очень понятно. «В милицию сдам!» – пару раз выкрикнула дочь Алексея Федоровича.
      Сорняков решил, что он страшно не нравится Жанне, и ей не терпится избавиться от его соседства. Наверное, отец рассказал ей о пропаже бутылок, и теперь она хочет заявить на него в милицию. Из-за нескольких бутылок спирта! А на папашу сердится за то, что якшается с таким криминальным типом. Сорняков нещадно обругал Жанну и пригорюнился.
      Пока он предавался этим занятиям, подкрался душистый апрельский вечер, и с ним вернулась где-то бродившая собака.
– А-а-а, здрасьте-пожалста! Где же ты шлялся, когда в тебе была такая нужда?! Меня здесь чуть не убили, а его где-то носит и горя ему мало, паразиту! – Сорняков возлежал на продавленном матрасе, притащенном с мусорника и исполняющем роль кровати. Поверх матраса Сорняков стелил тряпье, заменяя его раз в неделю другим тряпьем; свое «постельное белье» он находил там же, на свалке. Собака села около матраса и внимательнейшим образом начала слушать то, что Сорняков имел ей сказать. – И это называется лучший друг человека! Видали друга! Что он есть, что его нету – никакой разницы! – Собака сладко зевнула на все эти обвинения, со вкусом почесала ухо и разлеглась на полу, как бы заявляя, что наслушалась достаточно и дальше ей неинтересно. – Ах так?! Ты плевать на меня хотел, да?! Ну я тебе покажу! – Сорняков замахнулся, собака поднялась на передние лапы и с вопросом посмотрела ему в глаза. Он вытаращился и разинул рот от удивления. – Господи Боже! Вермут! Что у тебя с глазами?!
      Собака была альбиносом, и Сорняков разглядел это только на девятый день знакомства. Однако для такого неведения имелись свои извинительные причины. Они оба вели независимый друг от друга образ жизни. С утра до вечера собака где-то ходила, возвращаясь лишь к ночи, в сумерках, когда цвет глаз без освещения рассмотреть проблематично. И хотя у Сорнякова имелся свечной огарок на крайний случай, ему бы и в голову не пришло тратить время и драгоценный светоч для того, чтобы разглядеть собаку. Но сейчас у него нашлось время и желание.
– Да-а-а, красные глаза! Как у белой крысы, – изумлялся Сорняков. – Ты уж извини, но морда у тебя противная, жуткая какая морда-то с этими фарами. А все равно лучше, чем у этого врачишки и его стервы доченьки. Не нравятся они мне. Слушай, а ты вообще мальчик или девочка?! Нет, мальчик. Слава Богу! – Сорняков окончил осомтр собаки, задул свечу и вернулся к своим проблемам: – Уходить надо, хоть и жаль бросать такое хорошее жилье.
      Сорняков оглядел «квартиру» почти с любовью. Ржавчина поедала кузов, снизу до половины покрытый копотью, – некогда дети пытались его поджечь; колес не было, стекла все выбиты, их места он заполнил фанерой, досками, тряпками; сидения были оторваны и унесены еще до его водворения здесь, их металлические каркасы кое-где были спилены или вырваны, зато Сорнякову не пришлось расчищать место для постели. Там, где когда-то было место водителя, сидение каким-то чудом сохранилось, но руль исчез, а из отверстий приборной доски, там, где некогда были приборы, свисали провода. Передние двери были закрыты, а распахнутые задние Сорняков закрывал на ночь, когда был в состоянии, настоящей дверью, найденной на свалке.
      Пол покрывали битые стекла, рваные газеты и бумага, коробки из-под разных жидкостей и пищи, обрывки полиэтиленовых пакетов, засохшая грязь; зато пустые бутылки стояли аккуратными рядочками, готовясь к сдаче.
     Гордостью и истинной ценностью Сорнякова была печка-буржуйка, с трубой, выходившей в окно. Подарила ее ему одна сердобольная старая женщина, которую он не переставал вспоминать с благодарностью. Сорняков даже проводил старушку в последний путь и хорошо выпил за упокой ее души на кладбище, когда разошлись родственники. Правда, проснувшись среди ночи рядом со свежей могилой, он натерпелся такого страху, что зарекся ходить на кладбище вообще.
– Уходить надо, – повторил со вздохом Сорняков. – Хоть рожей ты и не вышел, зато мальчик, и с тобой веселей, чем одному.
      Сорняков вытащил печку наружу и забросал ее мусором, чтобы не нашли другие, такие же, как он, живущие неподалеку. Он намеревался забрать ее, когда подыщет себе новое место жительства. Когда печка была надежно спрятана, он собрал в авоську с дыркой на боку пустые бутылки, позвал пса и побрел в сторону города, постоянно оглядываясь на автобус и вздыхая. Пошел он не обычной дорогой, мимо дома Алексея Федоровича, а через лесок, росший позади его дома и подступавший вплотную к свалке.

                                                                         *   *   *

– Вот как ты держишь свое слово! – повторила Жанна, выдергивая локоть у отца.
– Не кричи! – зашипел Алексей Федорович, снова схватив дочь за руку и не давая ей остановиться.
– Все-таки сделал это! Как ты мог! Как ты мог!! Что ты молчишь? Говори! Оправдывайся!!
Скажи, что я ошиблась! Ну!
– Не кричи так, он может услышать. – Алексей Федорович с беспокойством оглянулся. Как вору, на котором шапка горит, ему казалось, что Сорняков все поймет из восклицаний Жанны.
– Ага!! Вот оно! Боишься! Все правда! Ты понимаешь или нет, что уничтожил человека?! Что с ним теперь будет?!
– Об этом ты не волнуйся, я его не брошу.
– Ах-ах-ах! Какое милосердие!! Так вот что я тебе скажу: ты превратишь его обратно! И делать ты это будешь при мне! И не дай Бог, ты попытаешься меня обмануть! Да я тебя сама в милицию сдам!! Да-да! Сама в милицию сдам!!!
– У меня не отработан механизм возврата.
– Не ври! Не выкручивайся!
– Это истинная правда. У меня не было времени заняться этим как следует. Я, конечно, попробую, но может получиться невесть что.
– Папа, я тебя предупреждаю, что, пока ты не вернешь этому человеку его самого, я не дам тебе проделать опыт со мной, – неожиданно тихо заявила Жанна и замолчала.
      Своего жилища Алексей Федорович и его дочь достигли в гробовом молчании. Без единого звука девушка прошла в отцовский кабинет и сидела там, наблюдая, как отец собирал все необходимое для обратного опыта. Покончив со сборами, Алексей Федорович обреченно взглянул на дочь, безмолвно объявляя о своей готовности подчиниться всем ее желаниям.
      Все так же молча они пошли к Сорнякову. Через два километра перед ними выросла цепь рукотворных холмов, созданных мусором. Она представляла собой незамкнутое кольцо, внутри которого, в «низине», стоял Сорняковский дом-автобус, в который можно было попасть через проход между двумя мусорными утесами.
      Однако в автобусе Сорнякова не было. Не было его и поблизости.
– Он ушел, – сделал вывод Алексей Федорович, оглядев обстановку Сорняковского жилища, хорошо изученную за неделю.
– Ничего, мы его подождем, – твердо заявила Жанна, усаживаясь на тот самый ящик, который служил сидением и ее отцу.
– Ты не поняла. Он ушел совсем. Ты напугала его своими криками.
– Но откуда ж ты взял, что он ушел совсем?
– Печки нет. У него была печка. В холод без нее нельзя: он живет почти на улице. Уверяю тебя, ждать бесполезно, он сбежал.
– Тем хуже для меня. И тем хуже для тебя! Твоя задача усложняется. Ты должен найти его и вернуть все назад. И не возражай! А потом поговорим обо мне, – решительно заявила Жанна.
      Опасаясь, как бы отец не инъецировал ее спящую, на ночь она стала закрывать дверь своей комнаты на щеколду.
      Человеку, тем более молодому, пусть и больному, трудно смириться с мыслью о смерти. Через неделю Жанна будто случайно забыла запереть дверь своей комнаты.

                                                                             V

      Денег, вырученных за сданные бутылки, хватило только на бутылку пива. Проявив галантность и поделившись пивом с довольно молодой, но уже потасканной женщиной, приставшей к нему, Сорняков познакомился через нее с тремя выпивохами, стоящими ступенью выше него: они имели более-менее приличный вид и постоянное, квартирное местожительство.
      У Сорнякова до автобуса тоже была квартира, однокомнатная, со всеми удобствами, она ему досталась от бабушки. Родителей у него не было, то есть они были, конечно, но погибли, когда ему не было и двух лет. Мать во хмелю полезла купаться, стала тонуть, отец, тоже пьяный, бросился ее спать и утонул вместе с ней. Квартиру у Сорнякова выманили ловкачи, поддерживая его в состоянии опьянения все время, пока водили по инстанциям, оформляя его выписку и свою прописку. И в один прекрасный день он оказался на улице. Зато с пятью бутылками водки в качестве вознаграждения. Что на него тогда нашло и как он умудрился продать жилье за такой мизер, Сорняков до сих пор ни понять, ни вспомнить не мог.
      Две недели Сорняков болтался с новыми знакомцами, зарабатывая вместе с ними и вместе с ними пропивая заработанное. Лично он праздновал возвращение к прежней жизни. Ночевал Сорняков то у одного, то у другого, то у общей дамы. Четвертый еще имел жену и ребенка, поэтому к нему Сорняков не ходил, с неким благоговением относясь к семейному положению собутыльника.
      Сорняков не имел ничего против продолжения этой дружбы. За те восемь дней, что находился на иждивении у врача, он отъелся, набрался сил и был готов к борьбе с безденежьем и желудочной засухой в одиночку, а уж впятером это было гораздо легче, веселее и менее обременительно.
      Но нежданно дружба кончилась. Однажды Сорняков и его друзья приятно сидели в тенечке за гаражами. Разложив на газетке полбулки хлеба, пяток яблок и селедку, они потягивали из одноразовых стаканчиков пиво, подливая туда спиртик, и вели неспешную беседу на заплетающемся языке опьянения. Посреди этого полного довольства жизнью Сорняков не заметил, как уснул. Проснулся он уже ночью, с мокрыми штанами. Сначала Сорняков подумал, что кто-то из проклятых собачников выгуливал своего пса и тот наделал на него, но мокро было изнутри. Никогда прежде с ним такого не случилось. Так как было прохладно, Сорняков решил, что замерз, потому и обмочился. А почему он замерз? Потому что его бросили. А почему они его бросили? Может, ссора вышла? Насколько помнил Сорняков, ссоры никакой не было. Просто не захотели с ним возиться. Решив так, он настолько оскорбился, что порвал с предателями, которые его бросили; позднее при встречах с ними он делал вид, что не видит или не узнает их.
      Следующие две недели Сорняков гулял в привычном одиночестве, перебиваясь то тем, то этим и ночуя либо в подвалах жилых домов, либо под открытым небом, благо дело шло к лету и ночи стояли если и не жаркие, то достаточно теплые. Жил вполне сносно. Одна беда: проклятый доктор что-то наделал своими лекарствами с его аппетитом. Почти трезвый, полупьяный, пьяный, Сорняков теперь все время хотел есть. Раньше он обманывал голод, наполняя сговорчивый желудок спиртным, но теперь утроба его отказывалась идти на компромисс и требовала, требовала, требовала настоящей пищи. Когда же Сорняков попытался надуть ее прежним способом, она устроила ему такие муки голода, что обманщик зарекся впредь натягивать ей нос и честно насыщал. Это тоже могло повлиять на прекращение дружбы. Утолять-то голод он утолял, только за счет других собутыльников, что им очень не нравилось. Не успевали они и глазом моргнуть, как он поедал всю закуску, а ведь ее порой было труднее раздобыть, чем выпивку.
      Будучи один, Сорняков вынужден был поворачиваться вдвое быстрее – чтобы удовлетворить обе страсти, родную и навязанную, к бутылке и чревоугодию. В этом был свой плюс: регулярное питание поддерживало нормальный уровень жизни в организме, а это давало силы искать заработок, работать и зарабатывать. Случались, конечно, и черные дни, когда денег не было вообще, или их едва хватало на то, чтобы подкормить ненасытную плоть, но такие периоды походили скорее на темные штрихи, чем на полосы. Однако их быстротечность не мешала Сорнякову вспоминать с тоской о прерванном лечении, особенно о дармовом питании.
      Позднее он начал подозревать, что обжорство не побочное действие лекарства Алексея Федоровича, а главное средство. Сделать такое заключение его заставило собственное поведение. Сорняков обратил внимание, что стремится в первую очередь наесться, а уж потом напиться. Хуже того, алкоголь был бы уже вне программы, если бы он из духа противоречия не цеплялся за него. Видимо, своими препаратами врач включил в организме силы, стимулирующие голод, утоление которого стало первостепенной задачей и глушило тягу к спиртному, а со временем, вероятно, должно было совсем уничтожить ее. Сорняков испугался и разозлился, даже хотел заявить на экспериментатора в милицию. Но, едва первый гнев утих, он взглянул со стороны на заявление, которое собирался сделать, и понял, что поднял бы себя на смех. Еще бы: коварный злодей врач заманил простодушного пьяницу и лишил способности пить.
      Первого июня начался новый период в жизни Сорнякова. Ему стали сниться сны, точнее, один и тот же сон. Ему снился океан. Шелковистые голубые глубины, в которых он скользит легко и стремительно в погоне за косяком сельди (кроме нее, он не различал никаких других рыб и тем более не знал их названий). Диковинный подводный ландшафт. Разноцветный фейерверк рыб. Захватывающая дух, чужая и чуждая суше красота. Безмолвный и томный мир. Тревожный покой. И вдруг – расползающееся кровавое облако, в которое он врезается головой, хватая ртом что-то живое в центре него. Сорняков просыпался от ужаса и отвращения. Сон изводил его, пока он не привык к его однообразию и неизменному концу.
      В начале июня у Сорнякова появились проблемы и более серьезные, чем ночные кошмары.
– Что-то я стал на ноги слаб. Руки как чужие, ничего не держат. Вижу плохо. А вдруг слепну? Твоих рук дело? А, Господи? Допился, говоришь? А мне плевать! – Сорняков возобновил свои теистические беседы, так как потерял пса и никак не мог вспомнить где.
      Сорняков был одинок, болен и вот уже четыре дня трезв; его тянуло «домой», в автобус. Он ночевал в леске рядом со свалкой, и ему до смерти надоело, то особое внимание, которым его там дарили. Нет, не бомжи. Они обходили его десятой дорогой и хлопот не доставляли, и он не искал их общества. Собачники облюбовали этот лесок для прогулок со своими четвероногими. Натыкаясь на Сорнякова, они шарахались от него так, будто он их пугал, а их питомцы захлебывались лаем испуга и угрозы. Но больше всего его изводили дети, специально приходившее смотреть на него и бояться. Сначала это его удивляло, а потом стало раздражать, и он намеренно прятался, а потом неожиданно выскакивал, доводя детей чуть не до эпилепсии, и радовался, что отомстил им за их любопытство и жестокость. Мальчишки визжали, как девчонки, и удирали со сверканием пяток. Сорняков не имел при себе зеркала и не знал, что с ним происходило. Он предполагал, что пугал и детей, и взрослых, и собак своим видом и немного удивлялся этому, других-то бомжей они не боялись, он видел. Сорняков удивлялся, но не настолько, чтобы желать взглянуть на себя. А стоило бы.
      Руки и ноги его утончились, туловище округлилось и увеличилось в объеме, лицо стало каким-то расплывчатым, бесформенным, брови исчезли, глаза увеличились, радужные оболочки лишились своего цвета, превратившись в мутные, бурые круги вокруг зрачка, походившего теперь на кошачий. Картину уродства дополнял приплюснутый, стремящийся свестись на нет нос и довершал растянутый, будто в насильственной улыбке, рот с белесыми губами и заостренными зубами. Уши плотно прилегали к голове; волосы сильно поредели и торчали мертвыми прядями.
      Сорняков плюнул на опасность быть схваченным милицией за хищение бутылок спирта из сарая врача и решил вернуться в автобус: какой-никакой, а дом. Переночевав последний раз в леске, утром он потащился в город с твердым намерением достать горячительного – чтобы отпраздновать возвращение домой. И ему несказанно повезло.
      Местное телевидение проводило эксперимент, вероятно, с целью осмеяния жадности и вороватости нашего человека. На тротуаре без видимого присмотра был оставлен ящик водки. Сорняков, бросив алчный взгляд на бутылки, прошел мимо. На чужой каравай рта не разевай, но он бы разинул, если бы знал, что владелец не так близко, чтобы пересчитать ему ребра за кражу. Вздохнув, Сорняков побрел дальше, но, оглянувшись, увидел прохожего, который замедлил шаги у ящика, выудил с отсутствующим видом бутылку – и был таков.
      Действия прохожего не вызвали никакой бури: никто не прибежал и не устроил крик с мордобитием. Сорнякова это заинтересовало, сердце подпрыгнуло в радостном предчувствии. Но прежде чем отважиться на вылазку, подобную только что предпринятой на его глазах, он решил немного понаблюдать и выяснить, где же все-таки владелец манящего к себе ящика.
      Сорняков стал кружить вокруг заветной цели. За время этого кружения он убедился, что решительности не хватает только ему. За первыми смельчаками последовали и другие. Проходила мимо тетка с хозяйственной сумкой, остановилась и, то и дело озираясь, напихала штук пять бутылок в свою сумку. Она схватила и шестую, но та не хотела запихиваться, и тогда почтенная матрона, не в силах расстаться, раз уж взяла, с шестой, сунула ее под мышку и припустила чуть не бегом прочь от ящика.
      Проезжал мимо парень на велосипеде, хвать из ящика трофей – и нет его.
      Следующим был Сорняков. Его маневры походили на действия человека, увидевшего валяющийся на земле кошелек и желающего его прикарманить. Он подошел к бутылкам на расстояние в два метра и принялся осматриваться, делая вид, что его абсолютно не интересует то, что находится в такой близости от него. Продолжая отвлекающе вертеть головой, Сорняков подошел вплотную к ящику и как бы между прочим вытянул один сосуд и положил его в правый карман брюк, взял другой и утопил его в левом, потянулся за третьим… Но тут чьи-то руки схватили ящик, и он исчез из поля зрения Сорнякова. Он решил, что объявились хозяева и, не повернувшись даже посмотреть, кто взял ящик, рванул что есть духу, напрямик через кусты, по парку, не разбирая дороги, вперед, не оглядываясь, каждую минуту ожидая удара.
      Ящик у Сорнякова отобрали такие же граждане, как и он. Позади стоял грузовик, водитель и пассажир которого следили за выуживанием бутылок. Пассажир вышел и подошел к ящику. Водитель подогнал грузовик к тому моменту, когда ящик был в руках у пассажира, а Сорняков уже сделал несколько прыжков по парку. И грузовик спокойно уехал со всей водочной наличностью.
      Наблюдая все это и снимая камерой, двое телевизионщиков покатывались со смеху.
      Вдвойне счастливый, что сделал такое приобретение и избежал побоев, Сорняков поплелся с добычей домой. Он хотел праздновать в автобусе, к тому же ослабевшие конечности, тем более после такого марафона, тем более после возлияния, могли и отказать ему в средстве передвижения.
      Добравшись до автобуса и койки в нем, Сорняков улегся на постель, подперев спину комком тряпья, оглядел все вокруг с нежностью и откупорил первую бутылку. Он наполнил стакан, который всегда был при нем, отсалютовал жилищу, не спеша выпил и через минуту со скоростью, близкой к реактивной, вылетел из «дома»: содержимое желудка настойчиво запросилось назад и наружи вырвалось на свободу. Заняв исходную позицию, Сорняков проглотил следующий стакан – та же история.
      Сорнякова возмутила такая варварская, бессовестная трата драгоценной влаги взбесившейся плотью, и он принялся доблестно сражаться с бунтующим желудком, пытаясь прорвать его оборону количественно, путем заглатывания сколь возможно большего количества и удерживания выпитого назло выталкивающей силе. Тщетно. Жидкости обеих бутылок низверглись на землю, не пройдя таможню озверевшего желудка.
      Изнуренный и ослабевший, Сорняков дополз на подгибающихся ногах до кровати и, узрев опустошенные сосуды, из коих ни единая капля не осталась в измученной утробе, разразился слезами и проклятиями в адрес Алексея Федоровича и его метода лечения.
      «Вылечил! Вылечил! Вылечил!» – всхлипывал Сорняков и молотил кулаками по постели. Теперь он больше не сомневался, что именно врач виноват в том, что он не может пить. Правда, у Сорнякова еще теплилась надежда на то, что, быть может, завтра к нему вернется утраченная способность.
      Назавтра Сорнякову окончательно отказали ноги, руки с трудом сгибались, пальцы еле шевелились. Позвоночник совсем ослабел. Скелет, похоже, намеревался прекратить отправление своей опорно-двигательной функции. Сначала Сорняков решил, что у него размягчение костей. Он где-то слышал о таком заболевании. Но как только Сорняков обнаружил нарушение деятельности речевого аппарата (это произошло, когда он попытался поделиться с Богом тем, что с ним делается и предъявить претензии), то подумал, что его свалил паралич. Он еле-еле произносил слова; они уже были понятны только ему, но он продолжал мычать, надеясь, что так восстановит дикцию.
      Убедившись, что членораздельность не восстанавливается, Сорняков задумался над тем, что его довело до такой жизни. И вот до чего додумался. Вероятно, алкоголь в сочетании с лекарствами «трижды проклятого» Алексея Федоровича вызвал побочные эффекты, убийственные в прямом смысле. Оставалось только лежать и ждать, когда голод прикончит его. Представляя муки, которые придется пережить, Сорняков закричал, и кричал, катаясь по постели и извиваясь непослушным телом, пока не осип. Но и это его не остановило, он продолжал протестовать против голодной смерти, хотя мог только хрипло стонать, и он стонал, пока утомление не заставило его замолчать.

                                                                              VI

      «Который сегодня день голодовки? Сколько прошло дней вообще? Уже неделя? А может, месяц?»
      Первое время Сорнякова грыз голод и сушила жажда, обыкновенная, неалкогольная. Но теперь они как будто не очень свирепствовали. Когда им наскучит безнадежное вымогательство, они отступятся от него и до конца останется чуть.
      Ни рук, ни ног Сорняков уже не чувствовал. С трудом исхитрившись посмотреть на них – голову постоянно оттягивала назад какая-то сила, заставляя глаза глядеть вверх (он лежал на спине), – Сорняков сквозь пелену увидел, что две пары конечностей выглядят как длинные перчатки и чулки из сморщенной человеческой кожи. Померещилось, заключил Сорняков, не доверяя слепнущим глазам. Но руки-ноги не только усохли, но и укоротились, торс их словно всасывал в себя; а туловище увеличилось в объеме, стремясь принять форму веретена.
      Пусть он был парализован и почти ослеп, хотя на близком расстоянии можно было разглядеть кое-что, если хорошенько прищуриться, у него обострился слух и обоняние. Сорняков и представить себе не мог, что мир звуков и запахов намного шире и разнообразнее, чем в состоянии услышать или унюхать человека, по крайней мере, сознательно.
      Сначала его немало мучал нюх, ибо нос чуял еду, до которой тело не могло добраться. Когда голод и жажда ослабили свою хватку, суперчувства забавляли и отвлекали его от приключившейся беды. Он без устали прислушивался и принюхивался, определяя, чему принадлежит каждый звук и запах. Но потом все это стало раздражать Сорнякова: некоторые звуки (например, шум грузовиков, приезжавших на свалку, чтобы пополнить ее) были слишком громкими и лупили по казавшемуся обнаженным слуховому аппарату, а запахи своим обилием и силой распирали обонятельные тракты.
      Но было в этой обонятельно-слуховой беспорядочности нечто, что он со странной жадностью, не отдавая себе отчета, всегда старался различить, – дыхание и аромат плещущегося неподалеку моря. Когда Сорняков поймал себя на этом, то решил, что так, наверное, напоминает о себе спортивное плавание. А может, жажда? Или эти обостренные чувства вместе с хором звуков и запахов – сплошные фантазии помраченного от голода разума, и на самом деле он не только слеп, но и глух и лишен обоняния?
      Сорняков и так и сяк пытался определить нынешний статус органов чувств, насколько это было возможно в одиночестве и с мозгом, мутившимся без питательных поступлений, как вдруг…
      «…чувствую хищника», – ворвалась в поток мыслей Сорнякова чужая мысль.
      «Какого хищника?» – машинально отозвался мозг Сорнякова.
      «Я в тебе чувствую хищника», – повторила чужая мысль.
      «Да кто “я”»?
      «Я – Вермут, как ты меня называешь».
      «Вермут? Я совсем спятил от голода».
      «Ты голоден, но не спятил. Просто открывается мир, который был потерян для тебя как человека. Вы, люди, вообще умудрились многое растерять по пути вашего хваленого прогресса», – безапелляционно заявила собачья мысль.
      Сорняков попытался повернуть голову, чтобы взглянуть на пса, но не смог: шея отказывалась вращаться. Тогда он рывком повернул на бок все тело и посмотрел на Вермута, тщательно прицелившись.
      «Пес как пес – ничего необычного, если не считать красных глаз. Разлегся на полу, морда прямо перед физиономией, язык вывалил до пола – жарко ему. Лезет в голову всякая чушь!»
      «Ничего подобного. Скоро ты попадешь в разряд «братьев меньших», и тебе все станет ясно. Ты уже сейчас только наполовину человек, а наполовину животное, хищное животное причем. Вот благодаря животному в тебе, ты и можешь понимать меня, но как человек не в состоянии принять то, что привычно для животных».
      «Привычно? Ты хочешь сказать – ерунда какая! – что животные говорят друг с    дружкой?!»
      «Нет, как ты это понимаешь. Но, тем не менее, мы общаемся, и не только звуками».
      «Бред сивой кобылы!»
      «Ты противоречишь очевидному. Я же разговариваю с тобой. Ты же понимаешь меня».
      «Это потому, что я сошел с ума. Слушай, а как ты объяснишь, что мы говорим на чистейшем русском языке?»
      «Извини, но не на таком уж чистом русском языке ты говоришь. И что тебя так удивляет? Разве это не твой родной язык? Что касается меня, то я родился и вырос здесь. По-моему, неудивительно, что могу им пользоваться».
      «Что, и другие животные тоже знают какой-нибудь человеческий язык?»
      «Конечно, но только те, кто живет рядом с людьми. Для общеживотного общения существует… язык мироздания, что ли. Чтобы тебе было понятнее, я бы сравнил его с эсперанто, хотя это даже не язык: общение происходит на несловесном уровне. Вот этот уровень и открылся у тебя как животного, но как человек ты можешь общаться пока только на родном языке».
      «Что еще за асперанто?»
      «Эсперанто, невежда».
      «Нет, видно, я все-таки рехнулся. Разговариваю с собакой, она мне отвечает и еще хамит! Слушай, я смогу кое-чему поверить, если ты сгоняешь за едой».
      «Хорошо. Я «сгоняю», тем более что все время делаю это для себя, могу и для тебя постараться». – Пес с готовностью поднялся с пола, но тут же сел опять и почесал лопатку, вытягивая шею для удобства почесания.
      «Мог бы и раньше «постараться». А то я чуть не помер с голоду. А ты сам-то что ел, пока жил со мной?»
      «Хороший вопрос. Почему раньше тебя это не беспокоило? Разве не знаешь, что «ты в ответе за того, кого приручил»? Хотя, что с тебя возьмешь? Ты и за себя-то вряд ли отвечал», – продолжая чесаться, изрек Вермут.
      «Полегче, полегче, приятель. Тоже мне морализатор! Чешешься как обыкновенный шелудивый пес!»
      «А ты бы не чесался, если чешется? И не морализатор, а моралист».
      «Подумаешь, какой умный! Так как ты жил?»
      «Скверно. Мне приходилось и приходится рыться в помойках и воровать».
      «Бродяга и ворюга, значит?»
      «Тебе не доводилось слышать, что собаки – отражение хозяев? С волками жить – по-волчьи выть. Когда ты превратишься, и у тебя исчезнет все человеческое…»
      «Как исчезнет?! В кого я превращусь?!»
      «Ты что, меня не слышал? Да ладно. Не слышал так не слышал. Сейчас трудно сказать, в кого. В какого-то хищника».
      «Боже, мне плохо. У меня галлюцинации. Умира-а-аю…»
      «Не хочется тебя расстраивать, но своим человеческим упрямством ты вынуждаешь меня лишить тебя иллюзий». – Пес взял осколок зеркала в зубы и поднес его прямо под нос Сорнякову.
      Картина, которая представилась Сорнякову после тщательной фокусировки и бесконечного смаргивания, заставила его содрогнуться от ужаса. Из зеркального треугольника на него смотрело безобразное чудовище, отдаленное сходство которого с человеком придавало ему особенную жуть. Сплюснутая голова с отдельными клочками волос; уходящий назад лоб; расползающиеся к вискам большие миндалевидные глаза желтого цвета, без ресниц; огромный выдающийся вперед, закругленный на конце и раздавшийся вширь нос с расходящимися в стороны ноздрями; загибающаяся внутрь верхняя челюсть с маленькими остренькими зубками; убегающая вниз, сглаженная, без подбородка, нижняя челюсть с такими же набором зубков.
      Сорняков, сделав попытку отпрянуть от этого зрелища, дернулся, свалился с матраса и забился на полу.
      «Мне жаль тебя, Митя».
      «На кой черт мне твоя собачья жалость?! Что он со мной сделал, этот сукин сын?!!»
      «Я полагаю, надо подождать, когда ты окончательно оформишься. Но если хочешь, я могу сходить за врачом, хотя ни ты, ни я не в состоянии задать ему этот вопрос. Какой бы то ни было вопрос».
      «Заткнись, блохастый мыслитель! Что мне делать?! Что мне теперь делать?!!»
      «Я, пожалуй, пойду за едой, а ты постарайся взять себя в руки. Чтобы найти выход из этой ситуации, нам потребуется все самообладание». – Вермут поднялся и степенно пошагал к выходу.
      «Какое тут, к черту, самообладание! Эй, Вермут! Вермут! – Пес остановился и повернул голову в сторону корчившегося от злости и беспомощности Сорняков. – Не бросай меня одного! Я буду верить во все, что захочешь, только не бросай меня одного! Ты ведь вернешься?!»
      «Ты что-нибудь слышал о собачьей преданности? Она здорово вредит моему племени. Но я вернусь».

                                                                             VII

      Алексей Федорович был слегка обеспокоен побегом Сорнякова. Нет, не наказания за свой эксперимент он боялся. Перемены, которые должны были произойти с Сорняковым, напугали бы и заинтересовали окружающих, вызывая вопрос, кто бы или что бы могло быть причиной этих перемен, если бы окружающие не были так безразличны к ближним, не являющимися их родственниками или друзьями. Врач боялся осложнений в пьяном организме, он совсем не хотел, чтобы последствия погубили подопытного, он собирался облегчить ему переходный период, а тот сбежал. Алексей Федорович не был жестоким человеком. Совершить преобразование Сорнякова его толкнула любовь к своему взрослому ребенку.
      Судьба была милостива к Алексею Федоровичу. Сорняков сам попался ему на глаза, когда, как ракета, мчался домой после полуторамесячных скитаний. Алексей Федорович было чрезвычайно доволен результатами опыта. Уже в первую неделю его поразило, с каким рвением начало формироваться в Сорнякове новое существо. Алексей Федорович сетовал на отсутствие приборов, которые помогли бы точно рассчитать, какой срок понадобится для полного перевоплощения; но и довольствуясь только анализами крови, он определил, что оно произойдет довольно скоро: клетки делятся непрестанно и уже несут новую наследственную информацию.
      Через неделю после исчезновения Сорнякова врач ввел дочери то же, что и ему. И в ее больном теле началось строительство нового организма, его живучесть и устойчивость перед заболеваниями должны были спасти Жанне жизнь.
      «Трижды проклятый» Алексей Федорович посетил Сорнякова в его «доме», когда Вермут отправился за пищей. Он пришел бы раньше, но затруднения с Жанной вынудили «отложить» Сорнякова и заниматься дочерью. У нее отказывали то сердце, то почки, то легкие, но Алексею Федоровичу удавалось возобновить их работу. Лишь через шесть дней врач смог оставить ее на час, не опасаясь, что с ней что-нибудь случится, и посвятить себя Сорнякову.
      При появлении врача Сорняков от неожиданности открыл рот. И, раз уж открыл, собрался излить свое негодование, но изо рта не вырвалось ни звука, поскольку говорить он больше не мог, даже мычать не мог, зато бегущая строка в уме сложилась из отборных ругательств в лучших традициях площадной брани. Скованный немотой и неподвижностью, Сорняков был в состоянии выразить гнев только подрагиваниями тела. Внешность монстра не произвела на Алексея Федоровича никакого впечатления: он привык к ней, Жанна была подобием его подопытного.
      Сорняков сердито трепыхался, лежа на спине; доктор перевернул его на живот.
– Так будет удобнее, Дмитрий Николаевич.
      «Для кого удобнее, старый козел?!» – огрызнулась разозленная мысль Сорнякова.
– Я принес поесть вам и вашему псу.
      Перед носом Сорнякова шлепнулся здоровенный кусок.
      «Сырое мясо?!! – сморщилась брезгливо человеческая мысль. – Этот сукин сын хочет, чтобы я еще и сырое мясо ел?!!»
      Пока Сорняков додумал до конца фразу, кусок мяса исчез. Он ужаснулся, когда понял куда. В то время как человеческая половина возмущалась, хищническая, недолго думая, сожрала предложенное.
      Алексей Федорович накормил Сорнякова и оставил в принесенной им же миске похлебку для Вермута. На прощание, вместо благодарности, Сорняков вцепился благодетелю в ногу, опрометчиво попавшую в пределы досягаемости его зубов. Но врач не растерялся.
– Дмитрий Николаевич, если вы стисните ваши роскошные челюсти покрепче, то основательно покалечите меня. Если вы покалечите меня, то я не смогу приходить и приносить вам еду. Если я не смогу приносить вам еду, то…
      Сорняков отпустил ногу, вняв доводам разума, благо он еще был способен им внимать.
      Алексей Федорович ушел. Немного погодя прибежал Вермут с языком на плече. Пес очень устал от жары и беготни, но сегодня ему ничем не удалось разжиться. А один торговец на рынке здорово перетянул его палкой по спине, когда заметил, что он пытается стянуть копченую курицу. Последняя неудача обескуражила Вермута окончательно, и он поплелся домой с пустыми лапами.
      «Пока тебя не было, приходил айболит и принес еду, – встретил пса хорошей новостью Сорняков. – Хоть сегодня не придется есть ту гадость, которую ты приносишь».
      «А я ничего и не принес. Ты не будешь возражать, если я съем это?» – спросил Вермут, приблизившись к миске с похлебкой.
      «Ешь конечно, я сыт».
      «Мой прежний друг запрещал мне принимать пищу из чужих рук без его разрешения».
      «Это еще почему?»
      «Так полагается. Чтобы собаку нельзя было подкупить. Или отравить».
      «А кто он был, твой “прежний друг”»?
      «Очень хороший, очень добрый, очень воспитанный и очень образованный человек. Он умер, и я оказался на улице».
      Когда пес управился со своей порцией и улегся рядом с распластанным поперек автобуса Сорняковым, тот поделился планом, который пришел ему на ум.
      «Вермут, надо сдать этого мерзавца в милицию».
      «И как ты собираешься это сделать?»
      «Очень просто. Тебе всего-навсего нужно привести сюда милиционеров».
      «“Всего-навсего”! Это легче сказать, чем сделать. Даже если мне и удастся притащить их сюда, в чем я сильно сомневаюсь, где гарантия, что, увидев тебя, они, прежде чем разобраться, что ты такое, не начнут стрелять?! Ты, по-моему, не отдаешь себе отчета, какое производишь впечатление».
      «Не начнут. Чего им стрелять в меня? Я же не преступник. Главное, чтобы близко не подходили. А то могу укусить. Вермут! Ты знаешь, что было?! Я сейчас айболита укусил! За ногу! Он бы мог без ноги остаться! Совсем!»
      «Ты укусил человека, который тебя накормил? – не разделил Сорняковских восторгов Вермут. – Значит, ты и меня можешь укусить?»
      «Мы говорим о милиционерах сейчас, а не об укусах».
      «Об укусах заговорил ты. Так вот. Даже если милиционеры не будут стрелять, то непременно передадут тебя, если не в зоопарк, то в больницу, а те – какой-нибудь секретной службе или лаборатории, где на тебе будут ставить опыты. Не хватит с тебя опытов, а?»
      «Пусть, что хотят, делают, лишь бы кормили. Может, у них получится вернуть мне мой прежний вид. Пожалуйста, Вермут. Из нас двоих, немых, ты один можешь действовать».
      «Нет, меня все равно не поймут. Я отлично это знаю».
      «Будь хорошей собакой, попробуй».
      «Нет, и пробовать не буду. Хватит, напробовался уже».
      «Вермут! Я приказываю тебе!»
      «Кто ты такой, чтобы мне приказывать?»
      «Я твой хозяин».
      С минуту на канале, транслирующем туда и обратно мысли получеловека и собаки, царило молчание, полное, однако, ощутимого гнева. Когда четвероногий абонент справился с собой, он изрек:
      «Нет. Это я тебя содержу. Значит, хозяин я. А ты – мой домашний любимец».
      «Чего-чего? Да это же ты кормишься за мой счет! Поверить не могу, что слышу такое от самой обыкновенной псины, которая, кроме как лаять!..»
      «Очень накормишься за твой счет! Я всегда кормил себя сам, а последнее время и тебя кормил. И только сегодня…»
      «Это ты меня куском попрекаешь?! Ты?! Псина?! Которая, кроме как чесаться, лаять и вилять хвостом, больше ничего не умеет! Рассуждает тут, да еще куском попрекает! Я ей-богу спятил», – скис вдруг Сорняков.
      «Ты не спятил, – сразу пожалел его Вермут. – Мы все из животного мира. Но почему-то ты и твои соплеменники считаете, что наделен разумом только человек».
      «Потому что зверье живет… как это… инстинктами и рефлексами».
      «Человек, между прочим, тоже. Но на одних инстинктах и рефлексах не протянешь. К тому же они возникли не сами по себе. Необходимо умение приспосабливаться к среде, а без предварительного анализа этого не получится. В Природе все разумно. Каждый из нас, от одноклеточного до высокоорганизованного животного, имеет свой разум для выполнения определенной программы и преодоления препятствий. Вместо того чтобы действовать так же, используя свой, безусловно, более разумный, в силу того, что владеет опытом всего животного мира, разум, человек вознесся, полагая себя единственным владельцем сознания».
      «Ну ты даешь! Вот ты ругаешь людей за жестокость, а в этой твоей Природе до черта жестокости. Лев жрет этих… антилоп несчастных».
      «Это закон Природы. Вы же подчиняетесь вашим законам. А мы подчиняемся своим».
      «Хороший закон – нечего сказать. Поощряется смертоубийство».
      «Ничего-то ты не понимаешь! Тот же самый лев или любой другой хищник поставлен в такие условия и с таким расчетом сил, что может съесть лишь слабого или больного. В этом есть смысл: выживают только сильные и жизнеспособные. Но ни одному льву не придет в голову поднять на войну своих собратьев, чтобы поубивать себе подобных в соседнем ареале для расширения угодий. Ни одному льву не придет в голову убивать по каким-либо иным соображениям, кроме одного – поддержания жизни, а следовательно, равновесия в Природе».
      «Как бы ты ни ругался на нас, а мы не убиваем слабого или больного».
      «Еще как убиваете! Весьма охотно убиваете не только слабых, но и здоровых, полных сил животных. Хотя кое в чем ты прав. Нет существа более злобного и беспощадного, чем человек, но и нет существа более милосердного и сострадательного, чем человек. В этом я убедился, когда был щенком. Я был не жилец, а мой друг меня выходил».

                                                                             VIII

      Надавав человечеству затрещин, Вермут все-таки отправился за милицией.
      В силу бессловесности пес-интеллектуал был вынужден доносить до людей свою просьбу примитивными методами. Наткнувшись на первых попавшихся милиционеров, Вермут привлек их внимание лаем. Продолжая гавкать, он принялся отбегать, устремляясь вперед, останавливаться, глядя призывно на служителей закона, возвращаться обратно и снова отбегать. Вермут даже решился ухватить одного зубами за штанину и тянуть на себя, пятясь назад.
– Т-ты! Пусти! Бешеный, что ли?! – закричал захваченный в плен милиционер.
– Он будто зовет нас куда-то. Может, его хозяину нужна помощь? – предположил второй.
      Пес выпустил брючину и залаял, подтверждая его слова и виляя хвостом в благодарность за понятливость.
– Ерунда! Ни одна собака не додумается позвать на помощь, да еще именно милиционеров. Это просто какой-то придурковатый пес. Давай-ка его…
      Вермут не стал дослушивать, какая светлая мысль насчет него пришла на ум представителю правопорядка, и, не медля ни секунды, пустился наутек. В других местах ему повезло так же, как с этими двумя. В ответ на гавкающие, хвостовилятельные и брюкохватательные упрашивания на него замахивались дубинкой, некоторые норовили пнуть ногой, а один даже собрался застрелить. И все ругались, и все испытывали его терпение. Пес распсиховался и пребольно укусил последнего из потенциальных спасителей Сорнякова, после чего еле ноги унес.
      Посидев с полчаса в кустах, Вермут успокоился и пришел к выводу, что необязательно уговаривать опасных вооруженных милиционеров, достаточно привести к Сорнякову хоть кого-нибудь, а там уж достойный гражданин сам заявит о своей находке куда следует. Осталось найти достойного. Пес выбрался из зеленых насаждений и потрусил по улицам, приглядываясь к прохожим. То ли Вермут устал, то ли день был слишком жарким и влиял на него расслабляюще, то ли тотальное невезение, начавшееся еще с утра, действовало угнетающе, но только он потерпел фиаско и в этом начинании. Более того, Вермут нарвался на субъекта, который в ответ на собачьи приставания прикинулся понимающим и готовым помочь, а сам, пока гладил и ласково говорил, накинул псу на шею веревку. Почувствовав петлю, Вермут задергался и сумел просунуть в нее лапы. Когда петля оказалась на туловище, пес рванул с места и полетел лохматой пулей прочь. Вермут увеличивал скорость до тех пор, пока веревка не сползла с его тела, а человек, ее державший, не остался далеко позади, растянувшись на асфальте.
      Пес дотащился до автобуса и распластался на полу, вывалив из пасти весь язык.
      «Ну и где милиционеры?» – требовательно спросил Сорняков.
      Вермут лег на бок и вытянул с наслаждением утомленные лапы.
      «Нет милиционеров. Вообще не нашлось никого, кто бы понял, что я хотел сказать. Мало того, я едва не угодил в бездомный желудок».
      «Ты струсил, да?»
      «Струсишь тут, когда в перспективе меня ждет костерок и ватага голодных бомжей. Сегодняшний бомж не первый, кто имел на меня обеденные виды. Мне уже довелось побывать у них – чудом спасся. Больше не хочу. Вообще-то они предпочитают щенков, их мясо нежнее. Бедные щенки!»
      «Ты – моя единственная надежда вернуть прежний вид, и ты струсил! И вот это называется собачьей преданностью?!»
      «Митя, поверь, я сделал все возможное».
      «Все возможное ты сделал! Я надеялся, я верил, что ты поможешь мне вернуться к прежней жизни, а ты!..»
      «К свинскому существованию? Извини, тут я тебе тем более не помощник. Я терпеть не могу запаха спиртного».
      «Я бросил пить».
      «Да. Как же. Это хищник бросил пить, а не ты. У тебя не было выбора. Так что нет тут никакой твоей заслуги, гордиться тебе нечем. И если ты мечтаешь о прежней жизни, пусть все остается как есть».
      «Так, значит?! Тогда убирайся ко всем чертям!! Ты мне не нужен!!!»
      «Типичный пример человеческой благодарности. Подыщу-ка я лучше себе нового друга. Прощай».
      Пес поднялся и пошел к выходу из автобуса.
      «Ты не только трус, ты еще и предатель!» – крикнул ему вслед Сорняков.
      Вермут ушел.
      Потянулись дни, полные тоски и одиночества. Они скрашивались или омрачались (Сорняков не мог разобраться в своих чувствах по этому поводу) визитами Алексея Федоровича. Врач ежедневно прилежно навещал его и кормил. Он оставлял еду и для пса, но изо дня в день собачья порция оставалась нетронутой, и Алексей Федорович, решив, что Вермут исчез, перестал оставлять ему пищу. Сорняков скучал по собаке, пытался отказываться от еды, но хищник в нем не разделял его взглядов, поглощая мясо в огромном количестве, и это происходило будто без участия Сорнякова.
      Временами он бывал тих и безучастен ко всему; временами он неистово горевал, временами на него накатывала злость на себя, лежащего сложа плавники и ничего не делающего для избавления из плена таинственного хищника. Тогда его охватывала дикая энергия, и он принимался извиваться, надеясь добраться таким образом до людного места. Но у него не хватало сил дотянуть даже до выхода из автобуса – он начинал задыхаться, – что уж тогда мечтать о преодолении нескольких километров? И Сорняков утешал себя тем, что когда-нибудь, с передышками, он все-таки сделает это. Когда будет это «когда-нибудь», которое откладывалось со дня на день, Сорняков определенно сказать не мог.
      Он был уверен, что стоит любому человеку увидеть его, дикобраза, и всем несчастьям придет конец. Люди спасут, люди помогут, люди вернут ему человеческий облик. Обольщаясь верой в могущество человека, он забывал, что время не стоит на месте и средствами Романовских препаратов неузнаваемо меняет его, превращая человека в чудовище, а чудовище в красивое и страшное животное. Сберегая в памяти свой образ двухмесячной давности, Сорняков продолжал думать о себе как о существе, чья внешность монстра сохранила кое-что человеческое – то, что позволит опознать в нем человека, пусть и перевоплощенного неведомыми силами в уродливого мутанта.
      Но однажды иллюзии развеялись как дым.
      Раз в неделю Алексей Федорович изучал Сорнякова во всех подробностях. Во избежание смыкания «роскошных челюстей» вокруг какой-либо части своего тела, врач занимал их едой. Как-то, расправляясь с очередной порцией, Сорняков вдруг заинтересовался тем, что врач бормочет себе под нос, и услышал:
– …грудные плавники. Жаберные щели… раз, два… все пять. Вот и спинной вылез… и зародыш второго есть. Хвостовые кили… Хвост появился… гомоцеркальный. Так. – Алексей Федорович перевалил трапезничающего Сорнякова на бок. – Анальный плавник и брюшные в зачаточном состоянии. – Врач вернул Сорнякова в прежнее положение, положив на живот, и поднялся. – Спина цвета ультрамарин и белое брюхо. Красавец! Все идет отлично. Дело за малым – брызгальце и плакоидные чешуи. Еще чуть-чуть – и можно выпускать, – заключил почти шепотом Алексей Федорович и обратился к Сорнякову в полный голос. – До завтра, Дмитрий Николаевич. Вы непременно станете королем красоты Черного моря.
      «Еще издевается! Старый пень, людоед, сукин сын, мерзавец, паразит, кровопиец!!»
      Сорняков остался лежать ошарашенный рыбьей анатомией. Монстра, каким он себе представлялся до подслушивания бормотания врача, больше не существовало. Теперь он только кусочек человеческого мозга под черепом подводного жителя. И неизвестно, сколько еще осталось до того, как рыба бесповоротно сожрет человека.
      Внутри у Сорнякова все заныло от ужаса, обреченности и бессилия. Из странных, нечеловеческих, жутких своим равнодушием хищника и рыбьей невыразительностью глаз потекли человеческие слезы, последние.

                                                                              IX

      Сорняков спал. Или не спал, а впал в забытье. Или переключился на рыбий мозг, – такое теперь с ним часто случалось.
      Его разбудил собачий лай, переходящий в визг, и он увидел перед носом белую спину и повернутую к нему морду Вермута с выражением ужаса в глазах. И в человеческий отсек рыбьего мыслительного органа ворвался собачий вопль:
      «Ми-и-и-тя-я-я!!! Отпусти мой хвост!»
      Сорняков разжал челюсти, Вермут моментально откатился подальше от его зубов и, поскуливая, углубился в зализывание ран.
      «Ты чуть не откусил мне хвост! Если тебе так уж не терпится пустить в ход свои зубы, то вон врач есть!»
      «Извини, Вермут. Я, честное слово, не хотел. Это произошло без моего ведома. Слушай, но как я рад, что ты вернулся! Где тебя носило два месяца?! Я уже подумал, что ты угодил к бомжам!»
      «Нет, я обзаводился новым другом. И зовут меня теперь Жан».
      «И ты откликаешься?!»
      «А что тебя так раздражает? Я же отзывался на Вермута. Тебя ведь нисколько не беспокоило, что до того, как ты стал величать меня вином, меня звали Карлом, поэтому тебя не должно беспокоить, что нынешнее мое имя Жан. А если быть предельно точным, то Жан-Карл-Вермут. Ты не находишь, что Вермут больше походит на фамилию?»
      «Все такой же: палец в пасть не клади. Я так рад, что ты вернулся, Жан-Карл-Вермут! Мне тебя очень не хватало. Прости меня».
      «Пустяки. Я помнил о тебе, скучал, хотел помочь. Просто не думал, что поиски помощи займут два месяца. Вот время бежит! Но я обзавелся новым другом. Для тебя».
      «Ну что ты врешь! Он обзавелся для меня новым другом! Для меня! Я так рад тебя видеть, а ты мне так нагло врешь!»
      «Я не лгу. Когда мы поссорились и я ушел, то, немного успокоившись, подумал, что в моей угрозе есть рациональное зерно».
      «Ну да, для тебя».
      «Имей терпение выслушать. У меня появился план, согласно которому я действовал и действую. Я приглядел себе одинокую девушку…»
      «Красивую?»
      «Не знаю. У меня совершенно другие представления о красоте, чем, скажем, у тебя».
      «Ну да, этакая смазливая водолазочка».
      «Ты что, думаешь, что я ньюфаундленд?»
      «А кто ты?»
      «Алабай».
      «Это еще что?»
      «Не что, а кто. Я – среднеазиатская овчарка. Только уши и хвост у меня некупированные».
      «Среднеазиат?! Так говорят, что они тупые, а ты умный».
      «Спасибо. Все зависит от воспитания и образования. Так вот. Я стал ходить за ней по пятам…»
      «За среднеазиаткой?»
      «Да нет же! За девушкой! Я стал провожать ее на работу, встречать и сопровождать домой».
      «Ага. Ухаживал, значит».
      «Где-то недели через две она пригласила меня к себе, отмыла, причесала и блох всех вывела. Вот, теперь живу у нее».
      «Я не очень доверяю своим слепым глазам, но, по-моему, живется тебе неплохо. Вид у тебя довольный и процветающий, даже щегольским ошейником обзавелся – пижон! Больших денег, наверное, стоит».
      «Прибавь еще отличный корм и позволение валяться на диване. Одно только мне не очень нравится. Она работает в музыкальной школе и, когда начинает играть на пианино дома, у меня душа выворачивается наизнанку, и я плачу. Ничего с собой поделать не могу. Но речь не об этом. Понимание между двумя разноязычными существами появляется через время и при определенной степени близости. Она уже почти все понимает, что мне требуется. Скоро я смогу привести ее к тебе».
      «Зачем?»
      «Как «зачем»? Ты же этого хотел!»
      «Вермут, посмотри на меня. Что ты видишь?»
      «Я вижу тебя».
      «Нет, как я выгляжу?»
      «Ты выглядишь как рыба. Тело с утолщением посередине и заостренное к концам, метр тридцать – метр пятьдесят в длину. Спина темная, брюхо светлое. Плавники, жабры и остальная ерунда».
      «Эй-эй, приятель, не забывай, ты обо мне говоришь! Что еще ты видишь?»
      «Больше ничего. А-а, ну еще хвост и… открой рот… Мама! Закрой, закрой скорее! Страшные зубы. Сужающиеся книзу».
      «А руки и ноги?»
      «Вспомнил о прошлогоднем снеге! Их уже нет».
      «Ну вот. Кто тебе поверит, что я был когда-то человеком? Не надо никого приводить, просто приходи ко мне сам, пока проклятый айболит не выкинет меня в море. Он на днях обещал».
     «Как это «не надо»? Как это «не надо»?! Ты в корне неверно смотришь на вещи! Ну и что, что ты перестал походить на человека? Положись на меня. Я взял дело в свои лапы и, вот увидишь, я заставлю людей понять, что ты их соплеменник».
      «Как ты это сделаешь, если не можешь говорить?»
      «Не знаю. Придумаю что-нибудь. Научусь писать. Вот, завтра же и начну».
      «Вермут, я хотел спросить у тебя…»
      «Спрашивай».
      «Ты будешь смеяться».
      «Спрашивай, спрашивай. Не буду».
      «Тогда ответь мне: в чем смысл жизни? Человеческой».
      «Этого я не знаю. Вы сами должны знать. Должны были бы знать».
      «Ну а смысл собачьей жизни?»
      «Сказать честно, об этом я тоже не имею представления».
      «Я-то думал! Оказывается, ты такой же краснобай и пустобрех, как политики».
      «Да, у меня есть склонность к красноречию, но это все от безделья и праздности. Они, видишь ли, очень располагают к беспредметному мышлению. Ни один дикий, озабоченный поисками пищи, не станет тратить время и забивать себе голову, копаясь в таких вещах, как смысл жизни, и занимаясь рефлексией».
      «Чем-чем занимаясь?»
      «Самокопанием. Только изуродованные цивилизацией индивидуумы вроде меня способны на такое».
      «Ну, понес! И откуда только набрался таких словечек?!»
      «Мой первый друг – я тебе уже говорил о нем – читал мне вслух книги, газеты…»
      «Тебе?»
      «Не придирайся. Он разговаривал со мной, делился своими мыслями. Я слушал его, радио, телевизор, запоминал, размышлял. Вот и результат. А ты думаешь, что собак интересует только пища, палочки, косточки и размножение? Ошибаешься. Любое существо, если всерьез заняться его воспитанием и развитием, может стать личностью».
      Вермут углубился в рассуждения об образовании, его полезном и вредном влиянии на особи различных видов. Сорняков не слушал его, думая о собственной особи, которая в данный момент представляла собой конгломерат рыбьего и человеческого с перевесом рыбьего. С появлением Вермута, этого подрывателя основ человеческих представлений, у Сорнякова зародилась надежда. Безумие, с человеческой точки зрения. Но! Он верил, что Вермут при таком интеллекте найдет способ сообщить людям, кто скрывается под видом рыбы.
      «… и ему подобные. Однако…»
      «Вермут, слезь с кафедры. Я уже понял, что Природа дала маху с людьми. Лучше скажи: ты останешься со мной или вернешься к той девушке?»
      «Я сегодня переночую у тебя, а утром побегу туда. Ты не волнуйся, я буду приходить каждый день и сообщать, как идут дела».
      «Спокойной ночи, фантастический пес. На всякий случай держись от меня подальше».
      И Сорняков заснул. Или не заснул, а закончилось эфирное время человеческого вещания, и он переключился на рыбий канал.
      Наутро Вермут ушел, оставив своего друга оплавникованным надеждой.
      С возвращением пса Сорняков стал смотреть на вещи веселее, его даже перестали угнетать приходы врача, который с любопытством ученого продолжал изучать и констатировать перемены в подопытном, и поэтому он не обратил внимания на замечания Алексея Федоровича, что «грудные плавники достигли своей длины», «открылись жабры», «образовалось брызгальце», «появились дентиновые плакоидные чешуи и покрылись эмалью». Все эти анатомические этюды были понятны Сорнякову как китайская грамота. Но на исходе четвертого месяца Романовского опыта он получил возможность проникнуть в значение этих фраз, – когда почувствовал, что ему стало трудно дышать, и понял, что рыба требует воды.
      Сорняков ждал Вермута. Тот являлся к нему каждый день и докладывал о своих преуспеяниях на поприще дрессировки хозяйки, обещая, что скоро приведет ее и сумеет объяснить, что рыба вовсе не рыба. Словом, не верь глазам своим. Борясь с удушьем, Сорняков призывал пса, заклиная всеми святыми прийти быстрее. Сейчас ничто на Земле ему не было нужно, кроме воды. Сейчас он менял даже свою мечту на воду. Воды, воды, только воды. Воды! И ничего больше.
      Наконец он пришел, сияющий Вермут, в сопровождении миловидной девушки, изумленной тем, куда он ее привел. К этому времени Сорняков успел доизвиваться до двери, вывалиться наружу и отпрыгать от автобуса метров на семь. Девушка, увидев рыбу, удивленно воскликнула:
– Боже! Что здесь делает акула?!!
      Сорняков затих, наблюдая краем глаза за странными движениями собачьих лап, и вдруг понял: Вермут пишет! Когда пес вывел: «Это не» – и сделал передышку, он наконец обратил внимание на то, что кричали ему мысли Сорнякова.
      «Вер-мут!!! Брось ты это! Заставь ее оттащить меня к воде!»
      «Но, Митя…»
      «Нет, Вермут! Ничего не хочу! Конец всему! Дай мне воду, пес!»
      Сорняков видел, напрягая глаза для резкости, что девушка стоит в растерянности, не знает, что предпринять, хочет помочь, но боится подойти к хищной рыбине, раскрывающей чудовищную пасть, хватая воздух. Она не обратила никакого внимания на каракули Вермута.
      «Вермут! Она даст мне сдохнуть! Дуй за айболитом! Он единственный, кто может помочь!»
      Пес сорвался с места и понесся за Алексеем Федоровичем.
– Жан! Куда?! – крикнула девушка вслед псу. – Испугался.
      Девушка нерешительно подошла ближе, потом еще ближе, наконец наклонилась и взялась за хвостовой стебель Сорнякова, намереваясь, видимо, тащить его таким способом три километра до моря. Ей едва удалось сдвинуть его, тяжеленного, с места. Она запыхалась, выпустила хвост, выпрямилась и огляделась. Неподалеку находилась не просыхающая никогда в силу какой-то водопроводно-тектонической загадки лужа. Подобрав одну из тряпок, валявшихся вокруг в изобилии, она обмотала ею хвост Сорнякова – наждачная шкура акулы обдирала ей руки, – взялась и самоотверженно дотянула его до лужи. Сорняков благословлял ее и молил Небо, чтобы мозг не переключался на рыбий канал: ему совершенно не хотелось отплатить ей увечьем.
      Тем временем пес прибежал к двери дома Алексея Федоровича и поднял адский шум: он скребся с остервенением в дверь и оглушительно лаял. Когда врач увидел собаку и ее возбужденное состояние, то, по оценкам Вермута, проявил величайшую сообразительность. Он без лишних слов схватил тачку и помчался к месту жительства Сорнякова.
      Сорняков почти сразу принялся неблагодарно задыхаться и в луже, что отнес за счет отвратительного качества ее воды. Ни он, ни девушка не знали, что акулы лишены механизма, с помощью которого большинство рыб прокачивает воду через жабры, по этой причине беднягам приходится все время двигаться, чтобы их органы дыхания постоянно омывались водой, из которой извлекается кислород.
      Примчавшийся Алексей Федорович, пренебрегая мерами защиты и от этого сильно рискуя, с помощью девушки положил Сорнякова на тачку и покатил ее к морю.
      Сорняков потерял сознание, когда же пришел в себя, акула уже радостно вдохнула воду и рванула вперед. Он испытал огромное удовольствие от легкости, послушности, подвижности, стремительности тела, такого бесполезного, неподвижного, непослушного и тяжелого на суше. Впервые за три месяца, а скорее, за всю свою пьяную жизнь, Сорняков почувствовал себя по-настоящему счастливым. И где? В море. И кем? Акулой. Но в данный момент это не имело никакого значения. Может, завтра он умрет от тоски по людям, но сегодня его жизнь спасена, и он наслаждается свободой морского тела, избавленного от паралича суши.
      Три пары глаз провожали скользящий вперед, рассекая волны, спинной плавник. Вермут бегал по пляжу у кромки воды туда-сюда, потерянно взгавкивая и поскуливая.
      «Митя! Прости! Я опоздал! Я не смог тебе помочь! Я буду приходить сюда каждый день! Приплывай! Я буду ждать! Митя!»
      «Да, хорошо…сибо…все… Ве…»
      Это было последнее, что пес слышал от Сорнякова, потом заговорила акула.

                                                                             X

– Как акула могла оказаться на мусорной свалке? – спросила сердобольная девушка у Алексея Федоровича, когда спинной плавник Сорнякова исчез из виду.
– Не знаю. Это, по-видимому, останется еще одной неразгаданной тайной.
      «Вот ведь бессовестный лгун!» – возмутился Вермут и облаял врача.
– Фу, Жан! Фу!! Пойдем домой. Всего хорошего, до свидания, – поспешила распрощаться девушка, не зная, чего ждать от собаки, которая вела себя крайне странно сегодня.
– Подождите. Нам по пути. – Алексей Федорович, сгоравший от желания поговорить о деянии рук своих, догнал уходящую девушку и пошел с ней рядом, катя впереди себя тачку. – Меня зовут Алексей Федорович.
– Лиза.
– Очень приятно познакомиться с такой отважной и доброй барышней.
– Мне тоже приятно узнать, что есть добрые к животным люди. Все-таки это очень странно. Насколько мне известно, у нас не водятся акулы такого вида, только катраны, – продолжала девушка волновавшую ее тему. – Могла ли такая акула заплыть в наше море? И даже если предположить, что она случайно заплыла к нам, как могло случиться, что она оказалась так далеко от воды?
– Бомжи, наверное, выловили. Думали, что он мертв, а он жив.
– Он? Вы определили, что это самец? Вы разбираетесь в акулах?
– Э-э-э… Да. Я по профессии врач, но интересуюсь ихтиологией. Та акула, что вы нашли, называется акула мако, или серо-голубая акула. Пловец высочайшего класса, – с непонятной для девушки гордостью сказал Алексей Федорович. – Мы проявили большую неосмотрительность, что, не приняв мер предосторожности, тащили эту коварную рыбу.
– Она была при смерти. Что могло случиться с нами? Допускаю, что в воде встреча с ней может закончиться печально, но на суше… Какой вред от беспомощной рыбы на суше?
– Вы заблуждаетесь. Видите ли, характерной чертой мускулатуры акул является ее автономность. Благодаря этому, вероятно, они и способны плавать некоторое время без внутренностей. Особенно долго сохраняют способность к сокращению мышцы челюстей. Часто уже мертвые акулы наносили тяжелые травмы своими зубами. Как видите, акуле нельзя доверять даже мертвой, а мы с вами несли живую.
– Вы меня совершенно запугали. Я уже пожалела о том, что сделала. Больше не подойду ни к одной акуле на суше, а от купаний в море вообще откажусь, раз у нас появились такие чудовища. Лучше я буду плавать в бассейне. О, мне сюда, а вам дальше?
– Да, я живу по ту сторону свалки. Километрах в двух отсюда.
– Ну, до свидания, Алексей Федорович. Пойдем, Жан.
– Прощайте, Лиза. Будь здоров, Вермут. – Алексей Федорович сделал попытку погладить пса, тот зарычал и попытался укусить протянутую руку, но врач вовремя отдернул ее, и зубы собаки клацнули в воздухе.
– Фу! Его зовут Жан.
– Он мне напомнил одного пса, которого звали Вермут. До свидания.
      На следующий день, удрав от хозяйки на прогулке, Вермут рванул на пляж, где ждал Сорнякова вплоть до часа, когда Лиза должна была вернуться домой, но тот не появился.
      Пес прибегал каждый день в течение двух недель, но Сорняков все не приплывал. Лиза удивлялась его побегам, но не препятствовала, поскольку пес сам возвращался домой, его не приходилось искать. Однако ее удивляло, что каждое утро Вермут уходил возбужденный и радостный, а приходил унылый и печальный, укладывался на свое место и лежал до следующего утра безучастный ко всему.
      Такое поведение возбудило любопытство Лизы и толкнуло ее на слежку за псом –
чтобы узнать причину происходящей с ним метаморфозы. Следуя за ним в некотором отдалении, она вдруг увидела, как на всех парусах пролетел Алексей Федорович, катя впереди себя тачку, на которой лежала акула. Лиза даже остановилась от изумления, забыв, куда шла. Когда же она опомнилась, Вермута уже не было видно. Тогда Лиза решила пойти за врачом и спросить, где он взял вторую акулу. Она вдруг заподозрила, что ему известно, откуда берутся рыбы, необычного для здешних мест вида. Его это нисколько не удивляло. А как кстати он появился тогда с тачкой! И это только сейчас пришло ей в голову!
      Выскочив на пляж через время, которое она потратила на то, чтобы справиться с удивлением, девушка увидела, что врач отбивается от ее пса, с остервенением кидавшегося на него и, похоже, стремившегося добраться до горла. Лиза недоумевала, чем вызвана такая агрессия у собаки, чьи спокойствие и добродушие не давали ни малейшего повода предположить, что у него могут быть такие злость и кровожадность.
– Фу, Жан! Фу! – закричала девушка и побежала к дерущимся.
      Насилу оттащив пса от Алексея Федоровича, поверженного на песок пляжа, Лиза, поглаживая, попыталась успокоить Вермута, но не тут-то было. Узрев, что врач поднялся, пес стал рваться и чуть не вырвал у хозяйки руку, державшую его за ошейник. Лиза не удержала Вермута, и он опять ринулся к Алексею Федоровичу, тот схватил валявшуюся палку, чтобы защищаться от собаки, но пес неожиданно остановился. Вермут повернул голову к морю и как будто прислушался, неуверенно махнул хвостом, еще – и завилял так, что его тело начало извиваться, будто управляемое не мозгом, а хвостом, хотя сейчас пес управлялся радостью.
– Водите свою собаку на поводке! С намордником! Еще раз увижу его бегающим просто так, и вам и ему не поздоровится! – прокричал красный от злости Алексей Федорович и поспешил убраться с дикого пляжа.
      Вермут рыкнул и сделал прыжок в его сторону, но передумал, прижал уши и завилял хвостом сильнее прежнего. Лиза с удивлением смотрела на пса.

                                                                         *   *   *

      Попав в море, акула устремилась вперед и вглубь.
      Когда Сорняков «включился», был день. Он осмотрелся и увидел впереди надувной матрас с мужчиной на нем; тот лежал с закрытыми глазами, дремал, наверное; матрас медленно дрейфовал. Забавляясь, Сорняков выдернул из-под него матрас. Он наслаждался глупым выражением лица, растерянностью и смешным барахтаньем сони, когда осознал, что подруга его настроена совсем не на шуточный лад. Сорняков понял, что навлек беду на человека. Акула открыла пасть и приготовилась к броску, но, перед тем как сомкнулись челюсти, Сорняков сумел повернуть ее в сторону, и она вцепилась в матрас и принялась рвать его на куски. Этим Сорняков и занял акулу, потихоньку уводя ее в открытое море, прочь от мужчины, быстро гребущего к берегу.
      Рыбина проглотила несколько кусков матраса, закусила парой полиэтиленовых пакетов и стрескала деревяшку. Сорняков решил, что она до такой степени проголодалась, что готова съесть всякую несъедобную дрянь. Ему было нетрудно понять ее, ведь он и сам был голоден, как акула, но все же не стал бы глотать пакеты и грызть палки.
      С тех пор Сорняков старался держаться от людей подальше. Он занялся знакомством с новой средой обитания. Сорняков по-акульи бороздил просторы Черного моря и с человеческим любопытством совал акулий нос везде и всюду. Его интересовала буквально каждая мелочь. Это отвлекало его от мыслей о том, что возвращение к людям невозможно. Связь с соплеменниками Сорняков потерял еще на суше, лишившись способности передвигаться и говорить, но тогда с ним был гениальный Вермут, и поэтому оставалась надежда; а здесь, один, он не имел ни малейшего представления, что нужно делать, чтобы убедить людей в своем человеческом происхождении. И Сорняков раз и навсегда запретил себе думать о суше и о возвращении назад: ничего хорошего из этого все равно не выйдет, сплошные переживания только. Лучше попытаться приспособиться к новой жизни и извлечь из нее максимум приятного.
А что он на суше потерял, если разобраться? Ни жены, ни детей, ни родителей, ни бабушки – ни единого близкого человека не осталось у него на берегу. Только пятнадцать лет, которые в пьяном угаре прошли как один день. Кем он там был? Презираемым всеми парией. А здесь Дмитрий Николаевич Сорняков, благодаря силе и «оснащенности» подаренного тела, принадлежал к всемогущей клике, к царствующей династии, так сказать. Здесь он царь и бог, властелин, наводящий страх на обитателей моря и всех тех, кто кормился за его счет, в том числе и человека. Вот он какой! И это не считая быстроходности, маневренности, тонкости слуха и обоняния, четкости зрения, которые у него теперь были. Тщеславный Сорняков преисполнился гордости от сознания собственного величия и совершенства, почти простил Алексея Федоровича и даже готов был благодарить за помощь в приобретении шикарного тела и морского трона.
      Однако, вопреки тому, что рыба и человек были одним целым, Сорняков не отождествлял себя с акулой, относясь к акульей части себя как к самостоятельному целому. И жил он с собой, акулой, как в браке с женщиной, на которой женился из чувства долга, что не делало ее любимой и не делало жизнь с ней легкой и приятной.
      Два существа управляли одним телом на двоих, постоянно соперничая друг с другом, постоянно мешая друг другу. Когда у власти находился человек, акула вела себя по-дурацки; иногда ее выручали инстинкты, которые были сильнее человеческого контроля. Когда правила рыба, следовало ожидать, что акула вела себя безупречно по-акульи. А представление о том, что она способна вытворять, когда он не дирижирует ею, Сорняков вскоре получил.
      Странствуя, он наткнулся на двух дельфинов: большого и маленького. Вероятно, это были мать и ее малыш. Сорняков обрадовался: всегда приятно видеть этих симпатяг. И пришел в ужас: он вступил в битву с матерью, попытавшись напасть на ее отставшего детеныша. Акула нанесла ей острыми зубами-кинжалами тяжелые раны. Убив мать, она лениво вырвала несколько кусков из ее трупа и бросила его. С гораздо большим удовольствием и без остатка акула съела детеныша.
      Сорняков оказался бессилен помешать этому торжеству первобытной кровожадности; сколько ни приказывал акуле удалиться оттуда, она его не слушала. Ему оставалось только сопереживать жертвам, он не мог изменить сюжет, записанный в генах твари, которую вырастило его тело и которая победно уничтожала в себе оставшееся от человека, все легче и чаще отстраняя его от руководства. Сорняков не мог даже глаза закрыть. Акула поступала по-своему, акула поступала по-акульи, за нее голосовали все органы, все ее инстинкты, вся ее эволюция, все ее предки. За акулу голосовало большинство.
      Сорняков не на шутку рассердился на свое второе «я», помрачнел, затосковал и вспомнил наконец об оставшемся на берегу Вермуте. Ему страшно захотелось увидеть пса и пожаловаться на рыбину, но он понятия не имел, где тот берег.
      «Поплыли, стерва, к тому месту, где нас выпустили. Ты должна знать, где это, – приказал он себе, и акула повиновалась».
      Иногда она была удивительно сговорчива и позволяла совершать глупости. Чего она не могла позволить Сорнякову, так это упустить легкую добычу.

                                                                              XI

      «Митя! Здравству