Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты

Рейтинг@Mail.ru
Rambler's Top100

Главная страница сайта

Александр Дунаенко
п.Слюдяной, Оренбургская область, Россия

Предупреждение от редакции: особо чувствительным читателям, сообщаем что финал публикуемого рассказа имеет весьма и весьма убедительный happy end   
      
ЕСТЬ ЛИ ЖИЗНЬ НА МАРСЕ?
      
       До пенсии оставалось три года. Всего-то три года оставалось до пенсии! Уже и планы себе какие-то рисовал оптимистические. Ну там – поездки по Европе, встречи с интересными людьми. Полноценное общение с внуками.
       Нет, до конца я все-таки ещё не понял, не осознал, что такое пенсия, пенсионный возраст.
       С одной стороны – в голове еще сидит представление о пенсии и пенсионерах – как о предсмертном состоянии. Вот есть  она, длинная жизнь – от горшка до сорока-пятидесяти лет, когда не думаешь ни о болезнях, ни о кладбище.
           Моей маме сейчас за восемьдесят, так разговоры у нее о  кладбище, похоронах и кто как умер. Есть еще воспоминания современников: перечисление друзей, родственников, ныне покойных.
       А я еще, наверное, чего-то недопонимаю. Пока еще ощущение, что выход на пенсию – это что-то вроде окончания университета. Впереди - карьера, новые горизонты, новые радости жизни. Ну пусть не совсем так. Но – есть определённое сходство. По окончании пенсионного возраста тоже выдается документ. Единого образца. Очень серьёзный. Только вот в жизни он уже не пригодится. Нельзя прийти с ним куда-нибудь, показать и устроиться на работу. Получить без очереди двести грамм сливочного масла. Бесплатно проехать в троллейбусе или в метро. 
       А для того, чтобы получить такой документ, нужно в жизнь поступить (приём без экзаменов), потом прожить ее определенное количество лет (для каждого срок определяется сугубо индивидуально) и – окончить. Для окончания никаких препятствий. Любой балл проходной. Событие отмечается коллективом близких друзей и родственников.
       И как-то грустная истина о том, что пенсия – понятие напрямую связанное с работоспособностью, жизненным ресурсом – эта истина, кажется, не касается конкретно меня. По-прежнему представляется, что, если уже и могилка – то это еще очень далеко. А болячки – откуда им взяться? Не пью, не курю. Гуляю.
       Вон, у друга в сорок лет уже разбухла простата. Сам виноват. Должна быть нормальная, полноценная половая жизнь. Не дает жена – ходи на сторону. Сходи в секс-шоп, купи себе подходящую игрушку, видеокассеты.
       Мы не можем ждать милостей от природы.
      
            До пенсии, значит, три года. Подходит очередная медицинская комиссия. В нашей организации бригада медиков из Екатеринбурга ежегодно обследует сотрудников на состояние пригодности к работе. И ничто не предвещало недоброго. Даже простата.
       А тут зашел к врачу, который ухогорлонос. Красивая молоденькая женщина. Комиссию мы проходили летом. В помещении тепло – халатик на ухогорлоносе практически на голое тело. Я, чтобы задержаться, чтобы все как-то получше рассмотреть (зрение у меня 100% - только что проверил), я этой фее в тонком халатике и решил пожаловаться: – Что-то у меня, говорю, со слухом.
       А у меня, уже не помню с какого времени, и, правда, заметное ослабление слуха на левое ухо. (Слуха – ухо. Все-таки пропадает во мне поэт…). Но никто этого моего дефекта (я насчет ушей) никогда не замечал, потому что другим ухом я даже ультразвуки улавливаю.
       Думал я – посадит сейчас меня подле себя обаятельная и привлекательная, и проведу я с ней несколько приятных минут в беседах, полезных для глаза и для здоровья.
       Комиссия-то у нас из самого Екатеринбурга. Когда еще в нашей глубинке живую женщину из настоящей сибирской столицы увидишь? От них, от городских, и духи, и манеры. И белье – вон какое просвечивает!..
      
       Но не посадила меня столичная врач за лечебный столик, а приказала сразу уйти в дальний угол комнаты, повернуться к ней спиной, закрыть правое ухо и слушать, какие она мне будет слова говорить. Ничего интересного. Когда посадила, наконец, к себе за столик, мне было уже не до любезностей. – Вам, говорит, нельзя уже работать в вашей организации, потому что вы не проходите по здоровью ваших ушей.
       Вот и все. Добаловался. Провел несколько приятных минут. Вот ведь старый дурак, и черт же меня за язык дернул! Молчал бы и доработал бы тихонько до пенсии свои три года… Как там, у Высоцкого: « Так табе и надо, раз такой болван! Нечего глядеть на тот аероплан!..».
      
       Через неделю я уже ехал в автобусе обратно в Казахстан, в свой Актюбинск. Нужно было искать работу. Хоть какую. В Актюбинске оставались друзья, родственники. А в России за десять лет жизни так ни теми, ни другими не обзавелся.
       Для Казахстана у меня, правда, совсем неподходящая национальность. Она называется неказах. Но не буду загадывать наперед. А вдруг повезет, может, еще чего и получится.
       Ехал в автобусе, слушал радио. Новости были о Франции. Сложное было во Франции положение. Николя Саркози уходил с поста Президента страны, предстояли очередные выборы, но народ не знал за кого ему нужно голосовать. На улицах Парижа было неспокойно. Студенты жгли костры. Вокзалы были запружены эмиссарами с Украины, которые подбивали доверчивых французов на оранжевую революцию. Клошары кидали в гаменов камнями и конфетами «Рафаэлло». Те отбивались круассанами.
       В три смены бесплатно работали проститутки, отдаваясь полицейским, брошенным для наведения порядка.
       Наконец, выдержав необходимую политическую паузу, по Французскому телевидению выступил сам Саркози и всех успокоил. Он объявил, что голосовать нужно будет за Луи Бернара. Хороший человек. Это ничего, что никто в стране его толком не знает. До выборов еще три месяца. А потом еще два президентских срока – как пить дать. Будет, мол, время познакомиться.
       И что тут во Франции началось!  Народному ликованию не было границ. Закончилась тревожная полоса в жизни нации. На улицы и бульвары французских городов вылились толпы народа для выражения своей патриотической радости.
       Под крики: «Франция для французов!!!» активисты молодежного движения приволокли под Триумфальную арку двух русских и одного турка и забили ногами до смерти.
      
       Естественно, на поддержание порядка были брошены лучшие силы полиции.
       И с новым воодушевлением работали в три смены и старые и малые проститутки, отдаваясь им без страха и упрека на самых ответственных и опасных панелях французской столицы.
       …………………………………………………………………
      
       Актюбинск. Я сижу в кафе «Шалкыма», что на перекрестке Ленинского проспекта и проспекта Алии Молдагуловой. Со мной за столиком Борька Мерзликин и его жена Тоня. Борька местный миллионер. Владелец кафе, нескольких бензозаправок и казино. Игорные автоматы в магазинах и в каждой подворотне – тоже Борькины. Борька – мой бывший одноклассник. Я сидел в кафе, и он меня узнал. Узнала меня и его жена. Потому что вообще в этом городе меня десять лет назад знала каждая собака. Я работал на телевидении, вел популярную программу. Тоня смотрела на меня и повторяла: –Ах! Неужели правда это вы? Прямо не верится! Можно я до вас дотронусь?
       Дотронулась. При их семейных миллионах ей, видимо, только этого еще не хватало для полного счастья. Мы с Борькой разговаривали о том, о сем, вспоминали школьные годы. Я больше молчал, поддакивал. Давно не виделись, но было у меня всегда ощущение, что Борька человек гаденький, хотя лично мне он ничего плохого не делал.  От юности запомнился только один эпизод.
       Мы учились тогда в восьмом классе, и Борька хвалился, что трахнул одну девчонку, что она была целка и сообщал массу подробностей своего подвига. Он даже её назвал. Для нас, пятнадцатилетних мальчишек, многие Борькины откровения казались похожими на неправду, но слушали его с интересом. А на девчонку, которую он нам назвал, поглядывали с особым вниманием: она уже не целка. И сделал это с ней Борька. Наверное, и продолжает делать.
       И это было правдой. И уже совсем взрослой.
       Однажды на школьном дворе Борька, хихикая, сплевывая семечки, сказал, что его девчонка забеременела. А он быстро нашёл способ, чтобы от неё избавиться. Пошел к ней в гости с товарищем. Выпили немного вина. Потом Борька на минуту вышел из комнаты, будто бы покурить. А товарища до этого подговорил изобразить приставание к своей девчонке.
       Тут Борька и вошел: – Ах ты, б…ь! Сука!
       Девчонка плакала, кричала, что она ни при чём. Не помогло. Борька избил её сначала руками, а потом ещё и ногами.
       Ушёл оскорблённый, с чистой совестью.
       
       Борька сидел напротив меня в кафе и рассказывал о своей карьере. О том, как он, так и не окончив средней школы, научился делать большие деньги. Как за это его при Советской власти несколько раз сажали.
       И как потом, после капиталистической революции, ему пригодились его природные таланты.
       Все это время его жена Тоня влюбленно на меня смотрела, улыбалась, и что-то нашептывала на ушко своему супругу.
       - Ну, а ты, Саня, как? – спросил, наконец, Борька меня. Я в двух словах обрисовал ему свою ситуацию. Краски старался не сгущать, скорее, наоборот, старался представить все в очень забавном виде. Все вместе мы даже посмеялись. Обменялись адресами, телефонами.
       На том и расстались.
      
       А положение у меня вообще-то было хреновое. Известный в прошлом журналист уже не вписывался в формат обновленных средств массовой информации. Я оказался той самой коровой из фильма «Мимино», которую в своём посёлке невозможно продать, потому что ее все знают. Во всех местных газетах, на радио, на телевидении, мне вежливо отказывали, ссылаясь на отсутствие вакансий. Редактор газеты «Диапазон» Лена Гетманова, с которой мы вели когда-то информационную программу на телевидении, задумалась: - У нас на радио нужен корреспондент. Но… А ты информации писать умеешь?.. И, заметив недоумение в моих глазах, добавила: - Ну знаешь, ведь на радио своя специфика…
       А ведь это я когда-то пригласил ее работать в свою программу…
       Кроме журналистики для меня в городе оставался только неквалифицированный труд. Подметать улицы. Работать на базаре грузчиком. Продавать газеты.
      
       Вообще-то я всегда боялся, что  на склоне лет попаду вдруг в ситуацию, когда мне придется спать в подвалах и рыться по мусорным бакам. Ведь у всех этих людей, на которых мы даже стараемся не смотреть – оборванных, грязных – была когда-то нормальная человеческая жизнь.
       И все они когда-то были детьми.
       От тюрьмы, да от сумы…
       Я жил пока у друзей, пока в гостях. Но для того, чтобы остаться друзьями, лучше все-таки вовремя куда-нибудь определиться. Не получится с жильем, с работой, то хоть подвал подыскать поприличней…
       И вот сижу я у друзей на кухоньке, грызу сухарик, и тут телефон зазвонил. Объявился мой старый школьный товарищ, миллионер и козёл Борька Мерзликин. Спросил, не слушая, как дела. Сказал, что нужно поговорить и, если у меня есть время, чтобы зашел к нему в кафешку.
       Время!.. Его у меня по самые мои глухие уши.
       Что там ещё придумал Борюсик? Может, нужен ему половой в его забегаловке? Ну я, в принципе, уже готов. Не подвал. И не мусорные баки. В тепле. И, если объедки, то все свежие.
      
       Пошёл к Мерзликину – еще зачем-то галстук повязал. Модный был галстук в начале девяностых. Половой в галстуке – барин еще к жалованью копеечку накинет…
       Впрочем, чего это я решил, что Борька примет участие в моём трудоустройстве? Ему своих хлопот мало? Бензин на заправках бодяжить. Жену, которая моложе его лет на пятнадцать, подарками и развлечениями от вредных мыслей отвлекать.
       Долго ли она у него продержится? Моложе-то моложе, но мой школьный товарищ за свои деньги и восемнадцатилетнюю может стащить где-нибудь с подиума…  Как помнится, к женщинам он никогда особо не привязывался, шибко ими не дорожил…
       Борьку вызвали из подсобки. Увидел меня – обрадовался. Сказал, что боялся меня не найти. У него тут возникла проблема. Поэтому он боялся не найти именно меня.
       Может, ему не половой требуется, а брать нужно круче – вышибала?
       Ну нет, на вышибалу я не потяну. Вышибала перво-наперво одним своим видом должен на порядок в заведении воздействовать, а какой у меня вид? Тощий, сутулый, длинный, как жердь.
       А придется кому по чердаку съездить, так мне же первому и достанется…
      
       – Тут, Саня, такое дело, - прервал мои радужные мысли Борюсик. Ты, конечно, мою жену Тоню видел? – Видел,– говорю. И не совсем понимаю, к чему вдруг Борька заговорил про свою жену.
       А дело было в следующем.
       Оказывается, когда-то давно, еще в двадцатом веке, жена Борюсика, Тоня, была ярой моей поклонницей. И уже вышла замуж за своего мешка с баксами, а про меня все помнила, мечтала обо мне тайно и целомудренно, а, как вдруг увидела в кафе кумира своей юности, так все уши обо мне Мерзликину прожужжала.
       Что-то Мерзликин мялся. Будто не знал, с чего начать.
       – Знаешь, Саня,- наконец, приступил, – Тонька, моя жена…
        Посидел ещё пособирался с мыслями. Мы сидели за пустым столиком. Две чашечки кофе – и больше ничего. Борька размешивал в чашечке щепотку фруктового сахара и все не знал, как ему продолжить. Что-то не находилось у него слов, чтобы по-нормальному мне все объяснить. Если бы он меня просто собирался взять к себе на работу, то уж так бы не церемонился. Порядки у него тут простые, русские. Проходил он как-то по кухне своего кафе, решил супчик попробовать. Продегустировать. Супчик ему не понравился, так он его зачерпнул из трехведерной кастрюли ополовничком и поварихе на голову вылил. И еще с ног до головы - самым грязным матом.
        Все вокруг отвернулись, будто не заметили. Повариха тихонько фартучком вытерлась и ушла в кладовку плакать. Не плюнула ему в лицо. Не назвала ни гадом, ни сволочью. С работой вокруг времена тяжелые. Капитализм. Нужно терпеть.
       И вот этот монстр, с жирной рыжей мордой, мой бывший школьный товарищ, а ныне миллионер, Борька Мерзликин, сидел передо мной и чего-то мялся, никак не мог определиться, какими словами сказать мне, что ему от меня нужно.
       Он опять начал про жену Тоню.
       О том, что баб у него было много. Менял он их часто, как презервативы, а иногда и прямо вместе с ними. А потом повстречал свою Тоню. И влюбился. И она у него самая лучшая. И уже последняя. Что детей у них пока нет, но обязательно будут. И он, Борька Мерзликин, всегда старается исполнять все её желания. Побывала она с ним на всех знаменитых курортах. Как Новый год – так отмечают его супруги Мерзликины обязательно под пальмами. Платья из Парижа, жемчуг – со дна моря.
       И он, Борька Мерзликин, готов ради Тони своей пойти на любые жертвы.
       Тем более, что жертва на этот раз для любимой жены потребовалась не совсем обычная.
       И тут Борька опять запутался в словах, опять начал будто издалека, но получилось прямо в лоб. Он сказал:
       – Саня, а, можно, ты у нас поживёшь?..
       – Поживёшь – это что? – не понял я.
       – Ну, понимаешь, ты работал на телевидении, знаменитость. По тебе весь город когда-то сходил с ума. И вот моя Тоня…
      
       У нас в бывшем Советском Союзе раз в году обязательно показывают фильм «С лёгким паром!» По всем каналам. Есть ещё несколько фильмов, которые составляют для бывшего советского зрителя подарочную обойму. И среди них – французский фильм «Игрушка». Очень правдивая выдумка. С хорошей музыкой. Со знаменитыми актёрами. (Так и подмывает сказать Сришаром, но я воздержусь).
       Поэтому пересказывать я его не буду.
       Борька предложил мне пожить у него в квартире игрушкой. Так захотелось его любимой жене Тоне.
       Пока он мямлил, мусолил, соединял в звуки объяснительные для меня слова, я подумал, что у меня в голове случились глюки на почве нервных переживаний. Потерял работу, не знаю, как дальше жить. Не сплю ночами. А как усну – не хочу просыпаться. Вот и сорвался. Вот и поплыла в голову всякая аудиовидеодребедень – то, чего на самом деле нет, а у меня в голове уже есть. Вот сидит передо мной Борька, мой школьный товарищ, лицо покраснело, лысина покрылась потом. Он шлёпает что-то губами, смотрит, то на меня, то – долго – в окно.
       Наконец, замолчал.
       Оно – глюки не глюки, а ведь ситуации всегда анализируешь – обдумываешь, хоть во сне они, хоть наяву.
       Пока Борька говорил, я все возможные ситуации уже проиграл, всё быстренько себе успел представить. Если уж молодая Тоня собирается взять меня в игрушки, то уж явно не для того, чтобы по выходным с меня пыль стряхивать.
       Но первое, что приходило мне в голову, и что, очевидно, предполагалось, вменить мне в обязанности, меня совсем не прельщало. Скорее, отпугивало. В мои лета я, конечно, вполне ещё подходил для роли свадебного генерала, но – отнюдь не бравого вояки, который, храбро стискивая в обеих руках жёсткое древко знамени своей дивизии, карабкается на Рейхстаг. Нет уж, увольте. Пусть знамя водружает кто-нибудь другой.
       Мало ли их – красивых и юных. У каждого свой борзый, озорной неваляшка, Ванька-встанька. При чём тут я?
       Про меня, про таких, как я, уже книги пишут. К примеру: «Есть ли секс после сорока?..»
       Есть ли жизнь на Марсе?..
      
       Ехал я как-то в машине с пьяным Томчуком – заместителем председателя колхоза «Юбилейный». Томчук, естественно, за рулём. Ночь, машина со скоростью семьдесят километров в час виляла от кювета к кювету.
       Томчук рулил и чуть не плакал – жаловался на министра Зурабова. Он рыдал на дорогу и кричал, стараясь перекрыть шум и грохот УАЗика:
        – Понимаешь, он, этот Зурабов, с трибуны сказал, что мужчины в России живут только до пятидесяти семи лет. И на них, на тех, кому за пятьдесят семь, денег в бюджет уже не закладывают. И это сказал министр здравоохранения!
       Понимаешь, мне ещё до пенсии два года работать, а для России меня уже нет!..
      
       И вот я, гражданин России, со своим возрастом, который по нашим российским меркам подошёл к своей критической массе, сижу сейчас напротив потерявшего ум человека и выслушиваю его сумасшедшие фантазии.
       Есть ли после пятидесяти семи жизнь?..
       – Но, – прервал мои размышления Борька, – никакого секса. Помни – Тоня – моя жена. Ты у нас просто будешь жить. Отдельная комната, книги – какие хочешь, Интернет, телевизор. Но чтобы моя Тоня могла с тобой говорить, за тобой наблюдать. До тебя дотрагиваться. (Вот дура, все-таки я её не понимаю!..) Дверь в твою отдельную комнату чтобы не запиралась. Секретов от моей Тони у тебя не должно быть никаких.
       Вот ты всегда хотел писать книгу? Садись у меня – пиши. Ты сколько получал на своей работе? Я буду платить тебе в пять раз больше. Зарплата, бесплатное жильё, питание! Ешь, что хочешь, заказывай. Хоть с нами – хоть отдельно. Наш бассейн – твой бассейн. Пройдёшь медкомиссию, помоешься и купайся, сколько хочешь!..
       Борька опять вытер пот с лысины, с лица. Разговор давался ему непросто.
       Он, Борька, долго свою жену отговаривал. Злился, ревновал. Но Тоня начала плакать круглые сутки и полнеть. Ходили советоваться к психоаналитику, он сказал, что может быть хуже. У миллионеров жёны обычно с очень легко ранимой, неустойчивой, психикой. Если сейчас для Тони не разрешить ситуацию положительно, то, возможно, она не забеременеет, а дальнейшее развитие психоза может привести к необратимым последствиям.
       На карту было поставлено продолжение фамилии Мерзликиных.
       – Ты – самое дорогое, что у меня есть. Вся моя жизнь, все мои богатства – всё это твоё. Я живу для тебя, - говорил своему сыну французский магнат Рамбаль Гоше.
       У Борьки Мерзликина ещё не было сына. Ему ещё не для кого было жить, собирать и умножать свои миллионы. Но он хотел, чтобы у него это случилось. У него была любимая жена, он хотел иметь от неё сына, для которого ему стоило, ему нужно было бы жить, кому завещать свои, провонявшиеся разбодяженным бензином, миллионы.
       И для этого всего-то, подумаешь, какой-то пустяк – уступить жене в её малом капризе. Купить ей за копейки этого жалкого корреспондентишку…
       – Ну и сошёл Борька с ума – мне-то какая разница, - стал думать я после того, как он намекнул на вполне приличное вознаграждение за мою жизнь в присутствии его жены Тони.
       И в особенности вот этот, последний пунктик – что мне ничего с ней не надо будет делать, очень пришёлся мне по вкусу. Настолько, что я готов уже был согласиться на предложение моего приятеля.
       Но он ещё не закончил.
       У моего товарища Борьки Мерзликина были ещё ко мне некоторые условия.
       – Я тебе, Саня, обеспечу всю твою жизнь, – очевидно, подводя черту трудному разговору, сказал Борька. – Положу деньги на счет в банке, чтобы ты мог хорошо жить на проценты, когда Тоне надоест эта комедия. Положу заранее, все – в присутствии адвоката, нотариуса. Но только ты должен выполнить одно условие. Только пойми меня правильно, я вкладываю деньги, у меня должны быть определённые гарантии.
       Перед тем, как ты приступишь к своим обязанностям, тебе должны сделать операцию.
       – Какую? – Тут я, наконец, подал голос. – Я только месяц, как после комиссии, врачи сказали, что, кроме тугоухости, я совершенно здоров.
       – В том-то и дело, – сказал Борька. – Тебе нужно отрезать яйца.
      
       Возможно ли простыми человеческими словами передать мою реакцию на это короткое Борькино заявление? Как раз – тот самый классический случай, когда словам становится тесно, а мыслям просторно.
       Вот я и сидел, не мог сказать ни одного слова, хотя Борька, казалось бы, наконец, замолчал. И приготовился послушать и меня.
       Он, наверное, подвинулся рассудком? Конечно – ежесекундно думать, как кого надуть, следить, чтобы не надули тебя, бояться конкурентов, бандитов, милиции. Любить жену и не видеть её сутками. Ревновать.
       Бессонница. И, наверное,– импотенция. Откуда ей взяться, потенции, если в постоянном стрессе?
       Ладно, Бог с ним. Чего уж тут обижаться?
      
       Я поднялся из-за столика: - Я пошёл, Боря. Ты не волнуйся, всё будет хорошо.
       Передай кому-нибудь дела на пару недель. Побудь с женой, удели ей внимание. Свози её на ваши Мальдивы, или – там – на Канары не на Новый год, а сейчас. А, может – просто куда-нибудь в глухую деревню, где речка, лес…
       Борька ухмыльнулся:
       – Знаешь, Саня… Ты себя со стороны видел?.. Ведь это раньше ты был Александр Иванович, звезда… А сейчас ты никто. Пустое место. Это для Тоньки остался к тебе какой-то интерес. Да и то, я думаю, ненадолго. Ведь я тебя насквозь вижу. Кому ты здесь нужен? Да и нигде ты не нужен. Ушло твоё время. Сейчас мое… наше время.
       Борька тоже поднялся из-за столика, промокнул платочком лицо, вспотевшую лысину:
       – Вот тебе сейчас случай подвернулся – чего жопой крутить? Другого такого не будет. Пойди домой или – где ты там сейчас остановился – подумай. Пока железо горячее. А то я уже с хирургом договорился. На пятницу…
       И вышел, опередив меня, на улицу, где его ждал уже джип с огромными колесами и шофёром-тяжеловесом за рулем.
      
       Нет, я конечно, и мысли не допускал!
      
       А чего это Борюсик так волновался? Потел, мямлил… Ведь он был уверен, что проблем у него со мной не будет. Вон – даже и с хирургом уже договорился… Тут, конечно, другое. Такой крутой бизнесмен, вращается в самых высоких сферах местного бизнеса. А тут вдруг на глаза его любезной супруге попадается какой-то голодранец, которого она, его любимая женщина, хотела бы видеть возле себя. В его квартире, с его собственного согласия, и днём и ночью – другой мужчина.
       И, вместо того, чтобы его просто замочить, как в кино показывают – ноги в чашку с цементом и в воду, - ему, Борису Мерзликину, ещё нужно уговаривать это ничтожество, чтобы оно согласилось своим присутствием в доме отравлять ему жизнь.
       А ведь переступил же через себя, пошёл на уступки любимой женщине!..
       Может, потом, через пару месяцев, так оно и будет – ноги в чашку с цементом и – в воду?..  
       Ладно, это всё меня уже не касается. Глаза бы мои не видели    этого Мерзликина. Надо же!
       К друзьям, во временное своё жилище, я вернулся поздно. Всё слонялся по городу, пытался отвлечься, оторваться от своих мыслей. Ещё оставались кое-какие деньги, и я бездумно их тратил, заказывая в попутной забегаловке ещё баночку пива, а, вдобавок, ещё и бутерброд, без которого в этот день я вполне мог уже обойтись.
      
       …Дверь мне открыл Саша Карачун. Хороший человек. Когда-то мы вместе работали. Теперь уже две недели я пользовался его гостеприимством.
       Но на этот раз Саша выглядел озабоченным. Он пытался улыбаться, но глаза почему-то прятал.
        – Мы уезжаем в Израиль, – сказал Саша. Все было как-то неопределённо. А сегодня всё решилось с документами. Приехали ещё родственники из поселка. Две семьи. Ты не мог бы пока где-нибудь переночевать?..
       Саша сильно переживал, что ему приходится говорить мне такие слова. Я не обиделся. И так уже – целых две недели…
      
       Положение у меня было не такое уже и критическое. У меня ещё была в родном городе площадь, которую, если уж очень припрёт, можно было бы назвать жилой.
       В Актюбинске, в районе Аптекоуправления, у меня ещё оставался гараж, который я когда-то при поспешном бегстве из республики, не успел продать. А чем гараж не жилплощадь, если другой никакой нет?
       И у меня с собой были ключи.
      
       Несколько суток я ещё прослонялся по городу, возвращаясь ночевать в собственную свою квартиру. Там был небольшой подвальчик, электричество. И даже диван. Железные двери. Можно поставить холодильник. Смастерить для отопления «козла». И даже водить баб.
       Но перспектива, хоть и радужная, однако и она требовала определённой материальной подпитки. И я пробовал искать работу. Но меня поймёт всякий, кто пробовал искать работу в возрастной категории «после сорока пяти». Не говоря уже о существующем в городе негласном национальном цензе.
       И, кроме того, областной центр был буквально наводнён бывшими жителями окрестных аулов. В деревнях, которые по своему природному предназначению должны были кормить город, в их житницах и закромах уже давно ничего не было. Пустыми стояли кошары и свинокомплексы, зарастали сорной травой поля. Старики ещё за что-то цеплялись, а молодёжь рвалась в город. Молодые парни и девушки хватались за любую работу. В этих условиях со своей морщинистой физиономией даже проситься грузчиком в магазин было как-то неловко.
       Но я просился. И не только грузчиком. Часто меня узнавали.
       – А! - а-а!..– говорили, – диктор!
        Радостно пожимали руки. Весело смеялись моей шутке насчёт какой-нибудь работы. Потом, когда на конкретный вопрос приходилось всё-таки отвечать – разводили руками: извините… мы бы рады, но…
       В общем не получалось у меня никак с трудоустройством.  Сейчас таким ситуациям есть модное объяснение: не формат. И куда же мне теперь со своим форматом? Вешаться, что ли?
      
       Сидел я как-то в своём подвале на ободранном диванчике, думал, думал…
       И подумал –  чёрт с ними, с яйцами! Что тут, в подвале, не человек, что там, в мерзликинских апартаментах, без яиц – вообще, неизвестно, кто… Может, правда – отрежут мне яйца и придёт ко мне великая мудрость, не отягощённая, не осложнённая никакой вредной посторонней тематикой. И напишу за компьютером и при хорошем питании великую книгу. А то и статую изваяю. Богиню с одной рукой. А то безрукие уже были, с руками и с веслом были. А я сделаю с одной рукой, чтобы она  уцелевшей рукой себе стыд прикрывала.
       Такую статую не западло будет и в Российской Государственной Думе выставить. И голая – ровно настолько, чтобы искусство обозначить, и, в то же время, на том месте, куда все смотрят – рука. Значит, есть у человека стыд. А, если к ее голове ещё и косу присобачить – длинную такую, то куда там до нас Украине!..
      
       А вдруг, когда у меня яиц не будет, ко мне творческие мысли перестанут приходить? 
       Нет… Лучше об этом не думать…
       Где-то у меня был телефон этого лысого козла. Мог выкинуть от злости. Никак не мог подумать, что докачусь-таки до такого безумства…
       Вылез по лесенке из своего погреба. Прикрыл за собой тяжёлую гаражную дверь и пошёл искать телефонный автомат. У всех давно мобильники, только я, как будто заблудился из прошлого века.
      
       Когда судьба, то все складывается, как по нотам. В раздолбанной будке висел новенький телефон-автомат Казтелекома. Он просил карточку. И у меня была карточка. А по ту сторону телефонной линии уже находился, как будто только этого и ждал, мой будущий компаньон Борька Мерзликин. Который даже нисколько не удивился моему звонку.
       Борька не скрывал радости по поводу радикального изменения моих настроений. И трудно было понять, что его больше веселит – то ли, что удастся ему, наконец, исполнить специфическое желание супруги. То ли – что мне отрежут яйца.
      
       Нет такого мужа, который бы спокойно мог переносить даже самые невинные увлечения лучшей своей половины.
       Уж лучше тяжкий груз греха, ответственности пусть ляжет до хруста в коленях на наши мужские плечи.
      
       Потому-то мы и живём меньше.
      
       Потому что много есть в нашей мужской жизни переживаний, про которые даже не расскажешь в церкви святому отцу.
       А ничего так пагубно не сказывается на здоровье, на долголетии, как запёкшаяся на сердце, невысказанная драма. Случается, что репертуар тайных историй может превысить рамки обычного театрального сезона. И каждая такая пьеса, за редким исключением, обходится какими-нибудь жалкими одним- тремя актами.
       Чего уж после этого жаловаться на неожиданный инфаркт? Или на лопнувший в мозгах сосудик?
       Смахните, женщины, горькую слезу, когда провожаете в последний путь своих преждевременно ушедших из жизни мужчин. Они заслужили свою короткую жизнь.
       А вы – жизнь после их смерти.
      
       И вот Этот День наступил. Борька прислал за мной машину. Постучал его шофёр в железную гаражную дверь, ещё ни свет, ни заря.
       И куда только все так торопятся?
      
       Выходить не хотелось. Всё казалось – сон это. Проснусь – а вокруг моё тихое безоблачное прошлое. Когда были у меня дом, работа, семья.
       Ладно. Буду собираться. Семьи теперь уже точно не будет. Работу мне в моем возрасте уже нигде не найти, а вот угол какой-никакой для проживания оставшегося жизненного ресурса, может быть, себе выстрадаю.
      
       Для операции определили меня в лучшую капиталистическую клинику Актюбинска. Одноместная палата, телевизор на стенке с экраном в полтора метра, климат-контроль.
       Как в насмешку – медсёстры все, как на подбор – молоденькие красавицы. В просвечивающих белых халатиках на голое, с красивым бельём, тело.
       Готовили к операции недолго. Или мне уже так показалось? На скорую руку эти гестаповцы взяли у меня анализы, зачем-то промыли кишечник. Вечерком, на сон грядущий, прислали медсестричку для последнего эротического развлечения. Она должна была мне побрить причинное место и все прилегающие к нему окрестности.
       С грустью я смотрел на вздыбившийся от прикосновения нежных девичьих рук пенис.  Всё, думал, – никогда ему уже стоя на женщину не посмотреть. А лёжа – лучше уж и не высовываться. Вообще трусы нужны мужчине для того, чтобы скрывать свой провисший, как ватерпас, мужской признак. Жалок и убог он в своём отрешённом, философском состоянии.
       Когда же пенис восстал и приготовился к победам и праздникам, то всякие драпировки только мешают представить его, а с ним и его владельца, в самом лучшем свете.
      
       Вот вам не приходило в голову, почему у всех мраморных Аполлонов их самый стыд и срам обязательно прикрыт каким-нибудь листиком? Да именно потому, что выглядят они в тот момент не лучшим образом. Потому что, действительно, есть чего этим Аполлонам стыдиться.
       А почему нет никакого распространения в мире мужских изваяний, чтобы у них присутствовала ярко выраженная эрекция? Ведь не вопрос, что широкой публике был бы гораздо любезнее Аполлон Восставший, нежели тот же самый бог, но пребывающий в раздумьях и нерешительности.
       Да всё потому, что истинный художник не жаждет сиюминутного успеха. И ему не нужен восторг этой самой «широкой» публики. Отвались у статуи приделанный ей солидный инструмент, и с ним отхлынет, отвалится и значительная часть поклонников таланта осмелевшего автора. Останется элита, избранные.
       И потом – художник создает свои произведения для вечности. Переживет ли статуя со своим, беззащитно выступающим скандальным предметом, землетрясение, или хотя бы один день Помпеи?
       Во времена природных и исторических катаклизмов не только члены – головы на каждом шагу отваливались.
      
       Поэтому со всех сторон удобнее – листик. Он и для элиты, и для вечности.
       Думал я так, а сам в это время с медсестричкой шутил, говорил ей комплименты. В той больнице у них,  у медсестёр очень хорошая зарплата, так что у них, видимо, входит в обязанность хихикать на шутки пациентов.
       Может, я стал чересчур придирчив, и у меня правда в тот вечер получалось острить?
       Но День настал. Я все-таки думал, что произойдёт что-нибудь, что счастливым образом изменит наметившуюся ужасную линию моей судьбы.
       Но ничего не наступило.
       Утречком раненько подогнали к моей кровати каталку, попросили улечься на неё в рубахе до пят и уже без трусов и – повезли.
      
       Операционная у них почему-то на другом конце больницы. Меня провезли через все этажи, через коридоры поликлиники, где толпился в очередях народ, пришедший прямо с улицы.
       Возили ли вас когда-нибудь по улице голым, хоть и в рубахе? Ощущение, я вам скажу, престранное.
       Так ещё ведьм доставляли к месту казни.
       Везут её через толпу в клетке, а народ глазеет. Ещё бы – впереди-то ещё – самое интересное.
       Да, у меня самое интересное ещё впереди…
       Вот и операционная. Сижу голой задницей на холодном столе. Идут последние приготовления. Звякают инструменты. Снуют туда-сюда медсестрички. У меня обнаружился на несколько минут досуг. Я опять шучу, читаю свои стихи. Девушки любили мои стихи. И вот я их читаю тут, в операционной:

*    *    *

                                                          Насквозь пропах тобой.
                                                          Даже свирепый пёс твоего мужа
                                                          Не кусает меня.

 *    *    *

                                                          Ну, что ж, я потерпел фиаско,
                                                          Уродливый поэт не осквернил Ваш брак.
                                                          Любезный Вам за письменные ласки –
                                                           Ваш Сирано де Бержерак.

*    *    *

                                                           Какая разница, куда
                                                           Тебе его попала сперма?
                                                           Меня любила ты тогда,
                                                           Душою мне осталась верной.
*    *    *

                                                            А олень потому благородный,
                                                            Что жены своей раб и слуга,
                                                            Он с достоинством и - всенародно,
                                                            Как награду, таскает рога.

      *          *          *

                                                            Хвала судьбе - недолго с Вами пробыл
                                                            И Ваша жизнь бесхлопотна сейчас
                                                              И все парнишки Ваши - высшей пробы
                                                              Жаль - пробы ставить некуда на Вас.
      
             *          *          *
  
                                                              Не угадать, когда в последний раз
                                                              Прервётся нить пунктирной дружбы нашей.
                                                              Меня Вы так и не назвали Сашей…
                                                              А, в перспективе, в возрасте сравнявшись,
                                                              Запомните ли Вы, хоть пару, фраз
                                                              Того, кто был когда-то старше Вас?..


       Читаю я девушкам стихи, шучу, а сам думаю: «А вот отрежут мне сейчас яйца – и не писать мне больше стихов никогда…»
      
       Вот какая связь между строчкой, к примеру: «Я помню чудное мгновенье…» и обыкновенными мужскими яйцами? Прямая! Отрежь поэту яйца – и нет его. И не будет уже никогда стихов, которые будут пробуждать в людях добрые чувства.
       Чтобы убить поэта – не обязательно целить ему в сердце.
       Достаточно отрезать ему, да, их самые…
       На что буду годен я, как человек творческий, после операции? В советские времена можно было бы ещё поменять ориентацию и сочинять стихи о Родине, Партии, Ленине. Тысячи писателей и поэтов, имея полноценные эти самые, заставляли себя забыть о них напрочь, чтобы издаваться миллионными тиражами в самой читающей самую поганую в мире литературу, стране…
      
       Всё, мое время истекло.
       Медсестра уже держит в руке шприц. Сейчас мне сделают укол в позвоночник, и вся нижняя половина моего тела станет нечувствительной к боли.
       Место на позвоночнике замораживают аэрозолью. Теперь нужно наклониться в сторону, чтобы просвет между позвонками стал пошире. Оп-па-а-а-а! Ну, вот и славненько. Вот оно и хорошо. – А потом у меня всё опять восстановится? – Да, да, конечно.
       Пока тело меня еще слушается, укладываюсь на стол. Ноги – на подставки. Стол – подобие гинекологического кресла.
       Вот как у них, у женщин, бывает, все происходит…
      
       Только моя процедура – разовая…
      
       Напротив – прямо надо мной – экран телевизора. Как в кинотеатре. Что значит – больница платная! Наверное, во время операции мне мультики будут показывать. Показали бы про кота Матроскина…
       Вот зажёгся экран. Нет, это не Матроскин… Это… Horror… Мои яйца… Крупным планом…
       Хирурга зовут Аскольд Иванович. У него есть, наверное, своя могила.
       У мужика в маске в руке скальпель. А медсестра ему сказала: «Аскольд Иванович, он уже ничего не чувствует, можно начинать». Значит, он хирург. И зовут его Аскольд Иванович.
       Я ещё не утратил способности к аналитическому мышлению.
      
       Под рукой у меня что-то шершавое, будто кто мне подложил валенок. И зачем мне тут валенок?
       Посмотрел туда, где лежит моя правая рука. Она лежит у меня на ноге. На моей волосатой ноге. Это я на неё подумал, что она валенок. Она теперь отключена от верхней половины тела и ничего не чувствует.
       Фу, ты, чуть кино не пропустил!
       Мне же уже начали отрезать яйца!
      
       Оказывается, ничего сложного, плёвое дело. Если кому надо, я и сам, пожалуй, смогу.
       Аскольд Иванович перевязал мне бечевкой яйца у основания, так, что мошонка вокруг плотно их обтянула. Потом сделал надрез. Кожа легко разошлась под острой сталью, обнажилось одно яичко. Аскольд Иванович захватил это яичко пальцами и стал выкручивать. Крутил до того момента, пока не осталось оно на одной тонкой окровавленной ниточке.
       Ниточку перетянул шнурком, чикнул скальпелем – вот и нет у меня яичка!
       А у меня ни боли, ни переживаний даже никаких. Смотрю на экран – как будто с кем посторонним всё это происходит. Интересно, нигде это не записывается? Попросить копию видео на память…
       Вот и второе яичко отсекли, положили в баночку.
      
       Когда стали зашивать мошонку, я и спросил Аскольда Ивановича: « А нельзя ли мне после операции забрать яички с собой?»
       Я ещё не знал, что с ними буду делать. Помещу в баночку со спиртом, и буду показывать гостям? Все-таки редкая вещь – не всякий  может позволить такое у себя дома иметь.
       Даже Вексельберг, если бы его Родина попросила…
       Нет, Родине он бы ещё, может, и отказал, а вот если бы Владимир Владимирович…
       Привычно пошутил бы как-нибудь вскользь перед иностранными журналистами. К примеру: «Нашему, российскому бизнесмену, мол, яйца только мешают…».
       Или что-то в этом роде…
       Ох, как бы они все кинулись наперегонки ампутировать себе тестикулы, если бы пришла вдруг в голову нашему лучшему из лучших такая необычная фантазия…
       …А, может, их съесть?..
       Вот, говорят, если у храброго человека съесть сердце, то будешь таким же храбрым, как он, если у мудрого мозги – станешь умным.
       А что будет, если съесть свои яйца?..
      
       – Нет, сказал Аскольд Иванович. – Морфологический материал нам нужен для протокола.
      
       Сказал – как яйца отрезал.
      
       Ах, Тоня, Тоня… И зачем тебе в квартире такая достопримечательность?  Я так думаю, что о коварных планах обеспечения твоей половой безопасности Борюсик тебе не рассказывал. Вряд ли ты бы сама одобрила варварскую идею своего мужа.
        Да чего уж там после драки кулаками махать! Уже все не только сказано, но и сделано. Я могу не беспокоиться о своей старости. У тебя тоже все лучшим образом: кумир девяностых – вот он, на блюдечке. И днём и ночью представлен во всех человеческих ощущениях. Меня можно копировать, фотографировать – я предельно материален.
      
       Уже месяц, как я живу в одной квартире с Тоней Мерзликиной. (Поганая все-таки у неё получилась фамилия, оставила бы лучше свою девичью). Как она вообще докатилась до Борюсика?
       Да, ладно, мне-то какое дело. У меня отдельная комната, компьютер, скоростной Интернет. Борюсика часто не бывает дома. Иногда он пропадает неделями – настоящий бизнес требует себе человека всего, без остатка. Жену он любит, но уделять ей внимание просто некогда.
      
       Продолжение следует…
      



   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.


Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики