Крымский клуб фантастов
Главная
Авторы
Произведения
Журналы клуба
Книги
Фестиваль
Друзья клуба
Контакты



Главная страница сайта

Раиса ПЛОТНИКОВА
г. Лубны, Украина
   
ОН УМЕР В ПОНЕДЕЛЬНИК
   
    Он умер в понедельник в день своего рождения.  
    Все слышали, что рождение в понедельник несёт за собой определённый груз бытия, а что влечёт за собой смерть в этот, по наветам, роковой день, знают мало, если не сказать, всё покрыто пеленой небытия.
    Возможно, Всеволод сознательно выбрал злополучный день недели, ибо он не просто умер – усоп, он повесился. Самоубийца был в расцвете лет, в зените писательской славы, достаточно состоятелен, хотя и не баснословно богат. Никто не мог уразуметь причины такого поступка, ибо со стороны этот человек казался самодостаточным и сильным, но выяснилось, что он был другим. Нет – не слабым, а совершенно иным. Использование банальной удавки, то есть смерть от удушья, можно было теоретически примерять к кому угодно, только не к этому неисправимому оптимисту, который великолепно держал удар, хотя парировал выпады довольно редко, считая безумием трату сил и времени на петушиные бои. Довольно неприятная и мучительная кончина исказила выразительное лицо, крупные черты которого запоминались с первого взгляда и сводили с ума женщин, девушек и даже собственную супружницу, которая за пятнадцать лет совместной не весьма счастливой жизни так и не успела разлюбить.
    Рыдала она на похоронах взахлёб, не реагируя на дозы «сибазонов» и повальное внимание со стороны коллег по перу безвременно усопшего. Никто даже не догадывался, что ей хотелось наплевать на всех или даже откровенно плюнуть прямо в рожу некоторым из фальшиво сочувствующих литераторов. Она долго и стоически сдерживалась, но когда первые комья глинистой почвы, рассыпаясь в глубокой яме, забарабанили дробью о гроб, разразилась в сторону тех, кто бросал землю, едким истерическим монологом:
    – Что, бездари, добили Севу?! Думаете, я не знаю, о чём вы мечтали? Нет, вы не мечтали о том, чтобы он в одночасье разучился писать или же заболел страшной болезнью перед встречей с читателем; и о том, чтобы на него все критики страны вылили ушат грязи, вы тоже не мечтали. Великолепные, неподражаемые писаки, сознайтесь сами себе, что  вы хотели одного – его смерти. И всё только потому, что он был ярче, успешнее некоторых из вашей своры. Вы даже не задумывались о том, что после Севы может прийти кто-то другой и тот другой будет ещё талантливее. После каждой новой книги Севы в никчёмной газетёнке писали, что он дворник, что он жидолюб, что он малограмотен. А его книги печатали, его читали те, кто хотел и мог думать. Вы же раздувались от своей мнимой эрудиции, от своего кичливого превосходства, от влюблённости в себя самих. Вы вообразили себя божками…
    Важная толпа поначалу нахохлилась, но, чуть отряхнувшись, зашипела в сторону секретаря местного отделения Союза писателей, и тот, мгновенно сбросив оторопь, перебил женщину:
    – Мадам, успокойтесь! Мы понимаем глубину вашего горя, понимаем невосполнимость утраты и скорбим вместе с вами. Людмила, будьте благоразумны,  вам подобает сейчас помолчать.
    –  Что вы затыкаете мне рот?! Нет, я не стану молчать. Здесь, возле могилы Севы, молчание запрещено. Я скажу всё…
    И она хлестнула монологом, она разложила по таким полочкам обладателей званий, дипломов, премий и титулов, от которых враз запахло ложью, коварством, лицемерием, интригами, завистью…
    Публика была изысканной, и сцена удалась. Жена Севы окатила присутствующих леденящим потоком правды.
    Да, такие похороны запоминаются надолго. Хотя многим очень хотелось забыть всё и сразу – как бы удалить одним нажатием компьютерной мышки непотребный файл.
    Чтобы процесс забывания пошёл со скоростью звука, литературная и окололитературная братва рьяно взялась за увековеченье памяти Севы, а точнее Всеволода Замашного. Не прошло и года, как на могиле писателя красовался вполне приличный гранитный памятник с достаточно длинной, возможно, не очень уместной цитатой, взятой из последнего романа самоубийцы:
     «Каждый человек обладает собственным мышлением, которое может не втиснуться в научные разработки и исследования, но откликнуться на обыкновенную житейскую историю. Это – как взломать сейф, угадав код. Попал – дверца открылась. У теории мало чувств, если не сказать, что она вообще бесчувственная, циничная стерва».
    Писательская очередь для провозглашения вечного абсурда у каменной дылды походила на щупальца осьминога. Окружая могилу со всех сторон, присутствующие пыжились, изгалялись, устраивали соревнование по краснобайству, а некоторые возводили себя в ранг друзей Севы и уверенно лезли целоваться к памятнику.
    Людмила, презрев неписаные законы, на открытие чуждого ей постамента не пришла. Она искренне и в гордом одиночестве оплакивала умершего, своё бывшее супружество напоказ не выставляла, за остатками гонораров не гонялась.
    Через пару лет стали поговаривать о переиздании нескольких романов Всеволода Замашного, и вскоре состоялась презентация. А ещё через годик учредили премию имени уважаемого писателя-самоубийцы, а там, смотри, и музейчик соорудили не хиленький. И так пошло-поехало… Каждый год пышный день рождения отметят (Сева отродясь таких балаганов не любил), премию год за годом вручат (некоторые даже сами за себя голосуют в жюри), и вся местная окололитературщина уже в лауреатах числится, после пофуршетят, потом разборки устроят, мол кто был более близким другом, кто достоин чести… Словом, трубы трубят, фанфары звучат, памятник чёрт-ти кто лобызает…
    А тут уже и юбилей на носу. Как ни крути, а день рождения и десять лет со дня смерти – это вам не трынды-брынды – тут надо бы по-крупному отмечать, чтобы и местное начальство на уровне первых, чтобы гости заморские, чтобы цветов – океан, чтобы не фуршетик, а фуршетище… Да что уж там мелочиться! Гулять – так… Прости, Господи, если можешь, конечно!
    Накануне даты группа рабочих, получив наряд, отправилась на кладбище, чтобы навести порядки в зоне прибытия важных персон и непосредственно на самой могиле.
    Сонное царство кладбища пустовало. Осень поздняя, время дня тоже не раннее, хотя ещё достаточно светло.
    – Мать моя женщина! Вот это ёлки-палки лес густой! Эй, хлопцы, давай сюда поскорее! Смотрите, что тут творится! – заорал самый старший дядька, который не стал заглядывать в неподвижные лица фотографий и читать фамилии на памятниках в надежде найти знакомую, как его товарищи, а сразу же протиснулся в тесном междурядье к нужному месту, а точнее к захоронению Всеволода Замашного. – Что тут искали? Вот те на, работки подвалило. Надо бы в горисполком звякнуть, а то ещё нам пришьют.
    Два здоровых, не очень опрятных хлопца, перепрыгивая через могилы, вмиг очутились рядом. Они глазели на осквернённую могилу, на сдвинутую гранитную плиту, на памятник, который лежал на боку, и тщательно скребли затылки, нахлобучив свои спортивные, абсолютно одинаковые шапочки грязно-серого цвета.
    – Чего молчите? Кто-то даст мне мобилу? Или хотите до ночи тут куковать?
    Хлопцы, конечно, куковать на кладбище до ночи не хотели, но пришлось. Пока старшой растолковал всё своему начальству, а начальство доложило кому надо, пока выехала милиция, потом комиссия, потом сам мэр города, пока копошились и принимали решение, пришла скорая осенняя ночь. Она налегла, надавила тяжёлой темнотой, и довелось работягам по велению властных вершителей судеб человеческих и могил экстренным образом наводить марафет во тьме кромешной под узкой полоской фар грузовика, который привёз раствор и инструменты.
    К утру всё было положено, воздвигнуто, песочком посыпано – полный марафет. А к обеду подвалила толпа, подъехали автобусы и внедорожники разных марок, всё вокруг заблагоухало, запестрело цветами и загромыхало пышными речами. Но подлая агентура простонародья уже успела растрезвонить о непонятном казусе, и все оживлённо обсуждали событие из ряда вон выходящее.
    – Мне говорил дядька, который восстанавливал памятник, что никто тут ничего не рыл, просто плиту сорвали и памятник повалили, – шептала на ухо мужчине яркая высокая блондинка, наклоняясь знаком вопроса.
    – Какой, не рыли? Рыли! Я слышал, что сюда самосвал песка привезли, чтобы засыпать могилу, – вставил свои пять стоящий рядом мужчинка уж очень интеллигентного вида.
    – Ах, боже мой, ну что вы такое говорите?! Да я просто таки уверена, что никто ничего не рыл, ибо даже самый последний дурак знал, что Людка никаких ценностей в гроб не положила, – парировала блондинка.
    – Да что же, по-вашему, тогда произошло? Неужто Сева сам с этой дыры выбрался и пошёл восвояси, чтобы не видеть, как сегодня тут комедию будут разыгрывать?
    Внимательно слушали выступающих только сами выступающие, а большинство пришедших по доброй воле и по долгу службы перешёптывались, рьяно обсуждая происшествие. Никто не обратил внимания на мужчину, одетого не по сезону, только в чёрный траурный костюм. Он уже давненько стоял за спинами присутствующих и при последних словах интеллигента издал какой-то непонятный звук: то ли чмыхнул, то ли хотел прокашляться…
    Блондинка слегка качнула головой, чтобы парировать фразу, первая половина которой казалась полной бессмыслицей, а вторая – абсолютным желанием многих. И тут дама зацепилась периферическим взглядом за силуэт… На человеческом лице отобразилась нечеловеческая гримаса. Воистину не напрасно говорят: «На него смотрели так, как смотрят на воскресшего покойника». Ошеломлённое выражение моментально передалось тем, кто стоял вблизи и успел невзначай проследить за направлением взгляда женщины. Люди дружно то ли заулыбались, то ли оскалились. Оторопь сделала их безумцами, чтобы не сказать придурками. Волна удивления покатилась, нарастая, и моментально, как цунами, накрыла всех.
    – Скажите честно, хоть один из вас всплакнул, узнав о моей смерти? – произнёс тихим и абсолютно спокойным голосом удивительно живой и мало изменившийся Сева Замашный.
    Публика стояла неподвижно, как бы – живые люди – уже и не люди, а экспонаты музея восковых фигур мадам Тюссо. Только теперь все эти «экспонаты» были заметно старше Севы.
    – Почему молчите? Я слышал, как давеча вы вылили на мою покойную голову ушат лести, но почему никто не сказал, что у меня были не только успехи, но и провалы? Я многого так и не понял, живя, хотя очень хотел. Знаете, я не умел спорить с умниками, я не одолел глупости, от которой весело, но самое главное: я не смог взять в толк, зачем любить жизнь. Когда десять лет назад я лежал в гробу, те, кто стоял рядом, примеряли на себя мою рубашку – мою удавку, мою судьбу… И никто не хотел примерить скорбь, которую я постиг лучше всего остального.
    Когда нет аргументов, почтенное общество превращается в толпу. Все молча опустили головы, чтобы не встречаться взглядом с воскресшим.
    Крупный рот Всеволода слегка растянулся в печальной улыбке, выразительные карие глаза сощурились. Он направился к выходу из кладбища. Люди расступались, давая дорогу. Поравнявшись с молодым писателем, которого знать не довелось, Сева приостановился и сказал:
    – Помню, тут частенько поговаривали о трёх измерениях мира, но далеко не каждый мог ощутить это сполна. Я рискнул, я сделал шаг, но, даже пройдя новое измерение, не смею утверждать, что знаю значительно больше, зато теперь я могу с лёгкостью написать о том, чего не могло быть.
    Человек в чёрном траурном костюме, который сидел на нём, что называется, с иголочки, удалялся спокойным уверенным шагом.
    Какое-то мгновение людей, смотревших ему в спину, сковывал страх. Химера могла быть в каждом, но не каждый рискнул бы таким образом освободиться от неё.
    Оцепенение продержалось несколько мгновений. Первым отряхнулся от наваждения редактор газеты, в которой к юбилею писателя было отведено целый разворот трафаретного издания, что при первой жизни Севе и не снилось.
    – Слушайте, а ведь это и впрямь Замашный! Чудеса! А вы слышали, что он тут морозил. Философ задрипанный. Смотри, не завтра так сегодня ещё рассказик состряпает, а то и на роман замахнётся. Нет, ну как вы себе представляете, этот дворник будет опять писать?! Вот я над своими романами по пять лет горбатился, я докапывался до таких глубин, я… Я заслуженный. А этот недоучка…
    Впрочем, не все присутствующие думали одинаково, были тут и сомневающиеся, и такие, которых Сева уважал и даже любил. Эти немногие были чем-то похожи на теперь уже живого юбиляра и совсем не похожи на тех, кто стоял в очереди на запись в мелкие божки. Один из чудаков, придя в себя первым, крикнул:
    – Да ну вас к чертям собачьим! В кои-то века человек с того света вернулся. А вы сходу за старое… Севка, кореш, я так рад, так рад!..
    И со всех ног помчался догонять Всеволода Замашного.


   © Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
   © Все права на произведения принадлежат их авторам.
Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна.

купить толщиномер лкп
Цитирование текстов возможно с установкой гиперссылки.
Крымский клуб фантастов пригашает авторов к публикации в журнале или приехать на фестиваль фантастики