 |
|||||||||||
|
| Злата Андронова (Керчь) ЗАБЫТАЯ ПАЛАТА
Первая – неверная, вторая – кривая... Между нами и коридором – лестница, небольшая, восемь ступенек. Когда нас никто не видит, мы тихонечко выходим и скачем по ней, пока ноги не отвалятся. Я старший и всегда начинаю водить – так уж у нас заведено. Становлюсь внизу, говорю бегом считалку, и на кого выпало, тот прыгает – и я вместе с ним. Если угадаю, на какие ступеньки он ноги поставит - а я всегда угадываю – ему водить. Он считает: на третьей встретиться, четвертая – стертая, пятая – щербатая, - и прыгает со следующим. А остальные мнутся, скучают, очереди ждут. А я, если надоест, прыгаю без очереди. На то я и старший. Ну, не то чтобы старший - Колобок, вон, например, старше меня на два месяца, а Доска - вообще на год. Просто я здесь дольше всех. Шестая – пустая, седьмая – зуб ломает, восьмая – дух вышибает. Увидев его первый раз, Ледышка не обратила на мальчишку внимания. Мелькнул на периферии зрения – и выпал из памяти. Ледышка бродила тогда по всему блоку в надежде на очень важную для нее встречу, и меньше всего ей нужны были дети, пугавшиеся под ногами. Над головой - низко, руку протяни - извивались, мягко шипели, выгибали коричневатое брюшко трубы отопления. Сочились тяжелым паром, набухали оранжевыми каплями, оставляя рыжее граффити на бледной эмали стен. В тупичке-аппендиксе, незаметном, пока не подойдешь вплотную, билось в немом припадке пыльное драже лампы дневного света. И во второй раз Ледышка ушла ни с чем. Она была здесь на птичьих правах: некогда постоянный обитатель, переселившийся, но по старой памяти то и дело слоняющийся родными тропами… Она помнила внутренние правила и обычаи - ее терпе-ли. Она была своей, но чужой. И с каждым годом становилась все более чужой: новый персонал не был с нею знаком и часто провожал удивленными взглядами. А в разговорах со старым присутствовал оттенок иронии и многие вещи замалчивались – в их глазах Ледышка была дезертиром. Под ногами - желтушечно-желтая шестиугольная плитка слепо подмигивала тихой подошве. Рваной волной захлестывал ее край темного, ощерившегося мелким камнем бетонного покрытия. Кое-где оно перерастало в четырехугольное, впаянное в стены железо с многослойной чешуей облезшей краски. За железом, по ту сторону брюхатых замков, тянулись в неизвестность лестницы и коридоры.  Хотя, я помню, была одна, пыталась спорить. Еще до того, как меня перевели сюда, в нашу забытую палату. Сидела ночи напролет, днями бегала, суетилась, кри-чала в коридоре хрипло – думала, я сплю, не слышу. На НЕЕ саму бросалась, как цыпленок на боевой вертолет, честное слово! Как стали говорить, что меня сюда переводить будут, вцепилась, головой трясла, - мне показалось, сейчас голова оторвется и в окно улетит. Я по ней первое время скучал очень. Потом ничего, привык, весело стало. Оно всегда так: новички скучают, жалуются, сопли в подушку и все такое. А там гля-дишь – уже по лестнице вместе с остальными скачут. А считалка – которая вторая – такая: тихо-тихо, кто идет? Шасть Хозяйка из ворот, оторвет башку пустую, кость от мяса отдерет, и накормит всех подряд: и волчат, и воронят, - и твои мозги дурные на ЕЕ зубах скрипят, и кому сейчас водить, тому сожранным быть... Это даже не считалка, а дразнилка. Когда нас запирают, мы злимся, а когда мы злимся, мы ее читаем. Мы бы в окно покричали, да у нас в забытой палате окон нет. А в третий раз их познакомили. Хозяйка, степенная дама, директор клиники, которой – невесть почему – нравилась Ледышка и которая ей покровительствовала, заметила Ледышку в одном из нижних переходов, нашла минутку и отвела ее к пала-те в тупичке. Навстречу выскочил все тот же мальчишка, Ледышка сразу его узнала. «Местный старожил, старший по палате, - сказала дама-покровительница. - Все здесь знает». Вопреки опасениям Ледышки, мальчик не начал тут же выпендриваться, хвастаться и задавать кучу дурацких вопросов. Покосился в сторону, ухмыльнулся хищно, не по-детски и головой мотнул: пошли, мол. Все это молча, будто думал глубоко или что-то припоминал важное. Ледышка поняла - с ним можно иметь дело. В припадочном свете неисправной лампы трепетали застиранные бабочки занавесок на стеклянной двери палаты. Рифленое стекло глотало вспышку и на белесо-голубой стене возникали снежные сады и морды бешеных вьюжных псов. За тонкими, звенящими дверями падал под ноги зеленый каток линолеума, из-под кроватей выглядывала желтоватая полоска рисунка, казалась тонкими корешками вросших в пол ножек кроватей. Ребристое железо коек застыло ровными рядами, и празднично бе-жала серо-зеленая лиственная клеточка по мятым пододеяльникам. - Это Карий, Шкля, Доска, Водянка, - называл мальчик обитателей палаты. Двое вяло, скрывая любопытство, поднялись с кроватей, подошли. – Колобок, Цыха, вон то, в углу, Тура. - Я помню ее, - поняла Ледышка. - И Доску помню. Она приходила ко мне играть перед тем, как меня забрали отсюда. Вместе с Турою. - Отсюда? - Из этого блока. Я жила на втором этаже, в пятой палате, а потом... - А потом в девятом боксе. Доска тебя тоже помнит. - Я должна была переселиться сюда, к вам? - Да, тебя бы перевели, но ты сбежала. А Хозяйка тебя отпустила. Жаль. - Меня забрали, я не сама... Но там, снаружи, тоже не так плохо. Там столько всего смешного... Ледышка замолчала, и повисла неловкая пауза. Это было глупо и некстати: говорить здесь о «снаружи». - А меня зовут Ледышка, - попыталась она замять тему. - А с чего такое имечко? - желчно заметила Тура. - Хватит, Тура, усохни, - отрезал мальчик и повернулся к Ледышке. - Что тебе показать? - Что угодно. Мне все здесь интересно... Вот! Ты знаешь проход к озеру? - Знаю. Но это не наш блок. Если отделение еще открыто… Через калитку мы перемахнем. Пошли. Она иногда заходила - нам было по барабану, мало ли кто забрел. Тура, правда, хихикала, говорила – подружка старая, ну да Туре вообще пальчик покажи – она в трусишки напрудит. Тура вон даже считалку до конца договорить никогда не может. Первая – неверная, вторая – кривая, - и все, захлебнулась. Приходиться мне договаривать, я же старший. И когда Хозяйка приходит с поручением, толку от Туры, что с козла молока. А с этой, подружкой своей, она небось все и испортила. Ну что проще: привет, как тебя зовут? …а тебя? …а у меня вот что есть! …ух ты! …а у нас в палате... хочешь, покажу? …хочу, конечно! …ой нет, не сейчас, сейчас увидят, влетит... завтра давай? …та не нагорит! …нагорит, еще и как! …ну ладно, завтра... пока! Пока! И так несколько раз. Потом к нам, в забытую палату, бегом побежит. Раз, другой побывает – а там уже и Хозяйка объявится. Дальше – перевод, все как положено. Ну а там – или окончательная выписка и снятие с учета, но это редко бывает, или с нами останется. На третьей – встретиться, четвертая – стертая, пятая – щербатая... Это Цыха первый подметил: смотри, говорит, она на нас глядит. Когда я прыгнул, говорит, она угадала куда. И Водянке подсказала, глазами так. Это нечестно, говорит. Я Цыхе: не мели ерунду. Она же снаружи. Никто их них нас видеть не может Ни нас, ни забытую палату, ни Хозяйку. Только ЕЕ штат, те, которые остальные, и еще те из жильцов, что спят и уже почти наши. За которыми нас Хозяйка посылает. А Дыха башкой мотает: нет, видит, хоть и снаружи. И вообще - снаружи, да не совсем. Вроде как и внутри тоже. А Колобок видел, как она с остальными здоровалась, со штатом. Я разозлился тогда! Ну, думаю, пусть только солнце встанет, остальные смену сдадут и нас в палате закроют, - будут чьи-то рожи цвести! Колобок - брехун, каких мало, но от Дыхи я этого не ждал. «Кто водит?» - спрашиваю. - Шестая - пустая, седьмая - зуб ломает, восьмая - дух вышибает, - только Дыха досчитывает, как тут Хозяйка, и эту ведет. А она и впрямь - снаружи. А нас - видит. К озеру Ледышка вышла первый раз сама. Точнее, выбежала. Это было незадолго до переселения. Она тогда видела Хозяйку постоянно, еженощно, и боялась ЕЕ панически. Бегала от НЕЕ. Это потом пришло и понимание, и уважение, и благоговейный восторг. Ужас остался, но стал он сладок и пьянящ, будто глоток древнего легендарного меду. На озере хорошо. До него так просто не добраться: коридоры, двери, лестницы, все глубже и глубже, тупики, люки, мечешься, затем – двор, палисадник, забор, калитка, снова вниз, в нору, в лаз, под корни, пещеры, катакомбы, коридоры, двери, лестницы, давят, камень в тиски берет, все глубже и глубже, тупики, комнатки храмовые, сияющие – отдышался и дальше - коридоры, двери... Озеро. Огромное, необъятное, мягкое. Своды сияют бледно, лунно, беззвучно срываются черные капли. Дышит, но движение слишком медлительно, чтобы видел глаз. Непроницаемо черные, бездонные воды. Покой. Начало и конец. Альфа и Омега. Озеро Хозяйки. ЕЕ храм. Мальчик знал прямой путь, короткий. Вышли молча, стояли, слушали. Ледышка вспомнила, как первый раз сюда выскочила, улыбнулась. «Почему здесь так, а с НЕЮ рядом - совсем иначе», – думала тогда. Рассказала мальчику. Посмеялись оба, чуть слышно, тишину оберегая. Присели. - Ты давно там, у Хозяйки? – спросила Ледышка. - Как перевели, - пожал плечами мальчик.- Подумал, добавил. - Я первый из нас в забытую палату пришел. Раньше, до меня, там совсем другие были, но кого выпустили, кто сам поуходил... - Забытая палата, вот как это место называется... - А ты не знала? - Я же снаружи, мне никто ничего не говорит. - Странно. - Что не говорят? - Да нет, кто же с вами, которые снаружи, разговаривать-то будет. Не это. Странно, что ты снаружи - и все-таки тут. - Так я же сплю сейчас! - Ну и что? Все спят: и те, что снаружи, и мы, и остальные, из ЕЕ штата. Хозяйка разве что не спит. Но ведь никто туда-сюда не мечется. - Никто разве? - Ну... только мы можем кого-то втянуть к себе, да и то, если ОНА скажет. Раз-другой втянем, а потом и насовсем переберется. Переведут. - А так, как я? - Не знаю... Говорили что-то еще те, кто до меня в палате был. Мне казалось – брешут. Камень вниз – теплый, сразу не поймешь, только когда вспомнишь, что он холодным должен быть, спереди – серебрятся, дышат единой грудью сонные овцы тумана, а каракулевые двухнедельные ягнята резвятся на стенах свода. Набухает капля-колотушка, падает, ударяет в гонг воды, и разливается волна тишины, захлестывает тело. - А из тех, кто, как ты говоришь, уходил, - сообразила Ледышка, - или из тех, кого выписали, никто вот так не появлялся? - Вот о них-то и трепали языками. Выписанные - этих обратно вообще не будет, а вот те, кто ушел, - этих, вроде, ждут. Для них место забито. Для тех, кто сбежал, как ты, - тоже. - Меня сбежали... - Кто, говорю, как ты - те тоже могут явиться. А так, не знаю, сам не видел. - Но ты же, если меня помнишь, чуть ли не четверть века в забытой палате! - Ну и что? Мне же все равно только семь недавно исполнилось. - Недавно? - До перевода. - А ты сам уйти не хочешь? - Для чего? - мальчик, похоже, слегка обиделся. - Ну... чтобы восемь исполнилось, например. - Восемь... Наружу... Делать мне больше нечего! - проворчал, плечами дернул. - И не думал об этом? - Ну, думал. Поначалу. Новички все идиоты. Сопли распускают... Все равно - не знаю как. - А у Хозяйки спросить? - хитро прищурилась Ледышка. - Сама у НЕЕ спрашивай. Нашла дурака! Обратно пошли. Сейчас солнце встанет, палату запрут. С этими, снаружи, водиться - последнее дело. Я еле вернуться успел. А сам дурак - дал себе лапши на уши навешать: и Хозяйка к ней ничего, и озеро знает. Она такая же, как все: им бы только о нас и о Хозяйке все-все узнать и напакостить чего-нибудь. «А такие, как я…», «А что…», «А как…», «А сколько…». Щас, рот открыл и начал выкладывать, держи карман шире. И Хозяйка тоже! Мы ЕЕ дети или эти, снаружи? Короче, я злой прихожу, как шавка дворовая. Только в дверях наших ключ повернулся, я первого, кто попался, за ногу с койки, и ору ему: тихо-тихо, кто идет? Ну тот, – это Шкля оказался, - шасть, Хозяйка из ворот, - подхватывает. Остальные, из штата, слышат, конечно, но молчат, пошли себе. Видели, понимают, что к чему. Ну а мы, само собой, взбеленились, друг друга перекрикиваем – оторвет башку пустую, кость от мяса отдерет! И накормит всех подряд! И! Волчат! И! Воронят! И твои! Мозги дурные! На ЕЕ' Зубах! Скрипят! И! Кому! Сейчас! Водить! Тому! Сожранным! Быть!!! Отвопили, на койки падаем. Тура ржет, заливается, а меня все не отпускает. Хоть и полегче, чем было. Думаю, Шкля, что ли, плохо орал? Да нет, хорошо, во всю мочь вопил. Попробовал бы не вопить! Старший я или кто? Туру, что ли, отлупцевать? Ржет, идиотка! Да она-то тут при чем? Наши заснули помаленьку, пошептались, зубы поскалили и заснули. Даже Тура успокоилась. А я лежу, ворочаюсь. В башке каша. Лезет всякое. Лежу, значит, и вспомнить пытаюсь, что раньше было. Не просто до перевода, а еще раньше, еще когда я вообще сюда не вселился. Двор, дерево, свет яркий. Я тянусь - там синее, вкусное, кислое, запретное. Потом - холодно, жарко, подушка мягкая, липкая. Эта - рядом, цыпленок, которая с НЕЮ спорила, то есть будет спорить. Гладит лоб, влажным, прохладным - хорошо. Потом несут, руки большие, осторожно, очень острый, палата, не наша еще, та, первая. И цыпленок... мама! Точно, вот как она называлась. Тьфу, померещится же всякое! Ледышка не хотела упускать ни единого шанса. Если раньше она смирно ждала, когда придет Хозяйка и отведет ее в свое отделение, то теперь рвалась сама. Ложилась пораньше, на ночь если и поесть - то овсяночки чуть-чуть, в ушах – мантра, в голове - цель. Живя снаружи, Ледышка не смела считать себя ЕЕ ребенком. Там более, ученицей. Падчерица, подкидыш, к которому отчего-то благосклонны. Хотя... обними ЕЕ Ледышка хоть раз, протяни руку, дай себя коснуться... Ледышке все-таки нравилась жизнь снаружи - но и внутри тоже. Она хотела и того, и другого одновременно. Ночью - там, у Хозяйки, днем - здесь, среди мира. Но теперь, когда Хозяйка - САМА - дала ей проводника, этого мальчика, когда ей стало позволено задавать вопросы и получать ответы, - теперь Ледышка почувствовала себя куда уверенней, не хотела упускать ни одного шанса, ни единой ночи. Поначалу у мальчика на лице отчетливо проступало: мы люди подневольные! Желанием общаться он не горел, но послушно водил и показывал. Постепенно разговорился. Все реже Ледышка слышала «не знаю», «сам не видел», «брехали что-то». Комнатка-тупичок: вытяни руку - упрется в камень, невидимый под блеском тканей, пурпурных, синих, золотых. Внизу, до колена – стена покрыта шерстью свечей, восковой, огненной, и журчат реки огня в зеркалах под потолком. А дальше, выше – глянуть не решишься, голову опустишь. А из золота, из пурпура, из водопадов пламени, из меха воскового - смотрят, смотрят, смотрят. Лиц не разобрать – уходят, слепят, исчезают. - Что это за комната? - спросила Ледышка, - Храм? Чей? И кто они, которые?.. - Эти? Это те, что с учета сняты, - мотнул головой мальчик. - А ты хоть одного из них видел' - Здесь - видел. - А там, в блоках, в палатах? - Там - нет, ни единого. Это редко, когда с учета снимают. Мальчишка долго молчит, мнется. Наконец, решается, спрашивает недовольно, лениво, сам на себя злясь: - Ледышка, а у тебя мама была? - Почему была? Есть. - Как это – есть? - Я же снаружи живу. Родители, близкие, друзья, знакомые. Ну и мама, конечно. - Ледышка, а что там, снаружи? И не хотел, а все-таки спросил. Ну, любопытно, ну дальше-то что? А она-то себе уже навертела небось: ага, наружу хотят. А у кого спрашивать? Наши - понятно, сами ничего не знают. Да и я старший, начнут еще языками трепать: с кем поведешься, так тебе и надо. У Хозяйки - оно как-то... Будто мне тут плохо, и я туда хочу будто. А ведь совсем не плохо, наоборот, весело. А она еще и вертится мокрицей: «как объяснить» да «что конкретно», да «там много всего». Не очень-то и хотелось, в конце концов. Нынче она не пришла. Наверное, ей Хозяйка перекрыла-таки дорожку. Вот и правильно, и нечего тут шастать всяким. Хотя без нее, честно говоря, скучновато будет. Но ничего. Дела найдутся. Вон, на четвертом этаже целых трое. Двое точно нашими будут, а третий -посмотрим. Девчонкой Карий и Доска занимаются, мальчишкой - Шкля, Тура и Цыха. Ему всего года три, с ним просто будет. А мы с Колобком со второй девчонкой играем. В мячик. Эта из пугливых, тут осторожно надо. Колобок ей уже свой барабанчик показывал, который ему Хозяйка подарила, - она всем что-то да подарит, когда переводят, - и куклу пообещал. А та, придурошная, башкой вертит: не пойду, и орет благим матом. Ну да мы ее уболтаем. Первая - неверная, вторая - кривая, на третьей - встретиться, четвертая - стертая, пятая - щербатая, шестая - пустая, седьмая - зуб ломает, восьмая - дух вышибает. И - раз! Вот, черт! До того башку задурил - перестал угадывать, кто на какую ступеньку прыгнет. Тура вон опять хихикает, давится. Пусть только попробует вслух заржать! Нет, ну не понимаю: те, которые уходят, - зачем они это делают? «Спросить бы прямо, - думала Ледышка, - спросить бы прямо, да язык примерзает Для чего меня Хозяйка привела? Для того ли, что мы задумали? ОНА довольна будет, или наоборот, я против ЕЕ воли иду? С одной стороны, мальчик действительно здесь задержался. Но с другой – это ЕЕ дитя, и кто Ледышка такая, чтобы»... Ледышка рассердилась на себя. Все оговорено и нечего в последний момент идти на попятный. К тому же сейчас день и она совсем снаружи... но будет и ночь... Стоп. Хозяйка не могла не слышать того их с мальчиком разговора. Нет – значит и не выйдет ничего. Два часа. Четырнадцать ноль-ноль. Начинается тихий час. Пацаненок, правда, и так все время спит, но сейчас там, возле забытой палаты, дежурные из остальных ненадолго отлучатся – смену сдать, и можно будет поковыряться в замке и выскользнуть Четко и остро Ледышка услышала скрежет язычка, звон ребристых стекол – раз, другой. Есть. Мальчик вышел. Теперь ее очередь. - Девушка, вы к кому? Никаких посещений! - Я знаю, знаю. Понимаете, тут подруга моей тети – с сыном... Такая ситуация... Тетя должна была срочно уехать, а у нее деньги – для подруги, ну, вы понимаете, лекарства, системы там, шприцы... Надо передать… Может, вы сами? - Нет-нет-нет. Как фамилия? - Моя? - Этой вашей тетиной подруги. Ледышка называет фамилию. - Третья палата. И, девушка, очень быстро: мальчик тяжелый. - Да, разумеется. Все, проход свободен. Коридор, поворот, дверь. Да, все точно. Пацаненок лежит, разметался, мать выбежала вниз – аптека, магазин. Две другие койки пусты. Мальчик уже здесь – стоит, ждет, набычился упрямо - Мне тоже страшно, - говорит ему Ледышка - Не тяни, сейчас его мама вернется, — отвечает мальчик. Зеркало, черное, закопченное, - озеро – к ногам. Ключ, найденный на перекрестке, - от забытой палаты - к правой руке. Камешек из подземелья - перевод в ЕЕ отделение – к левой. И изображение Хозяйки в изголовье. - Тихо-тихо, кто идет? - считает мальчик. Слово – на себя пальцем, слово – на спящего пацаненка. Тот ворочается, хнычет. Ледышка оглядывается: не услышат ли? Мать не бежит? Нет, все спокойно. - Шасть Хозяйка из ворот, - мальчик спокоен, уверен и сосредоточен. Все идет правильно. - Оторвет башку пустую, кость от мяса отдерет. И накормит всех подряд: и волчат, и воронят, и твои мозги дурные на ЕЕ зубах скрипят. И кому сейчас водить, тому сожранным быть! Открыл глаза – не понял: свет яркий. Сидит рядом кто-то, койка непривычная. И мне не так. Голову повернул – ищу наших. Нет никого. Ледышки тоже нет. И Хозяйка... где Хозяйка?! Вспомнил. Прости меня, Хозяйка! Ревел полдня, как девчонка-соплюха. Мать пацаненка... то есть моя теперь мама, все обнять пыталась. Я шарахался – непривычно, стыдно. А главное боялся – забуду. Все забуду, совсем. Вон как Ледышка забыла. Это же она была у нас в забытой палате до меня старшей. А потом взяла да ушла. Как я теперь. А потом и вовсе сбежала. Ее мама забрала. А она взяла и поверила. И что забрала ее мама, и что мама – ее. И я тоже сбегу. Не смогу я теперь Хозяйке в глаза смотреть. Пусть мама... моя теперь мама заберет меня отсюда. ОНА ко мне так – и ножик подарила, яркий такой, почти как настоящий, и водила повсюду, и играть-заманивать научила, и считалочки на ухо рассказала, - а я… А может, ОНА не сильно на меня обиделась? Вон, Ледышку простила. И место для нее в забытой палате всегда свободно. И играть мы с ней приходили – нас Хозяйка посылала – хоть и ушла она. У нас тогда Доска появилась, а я старшим стал. На стене что-то большое, синее. И внутри, в нем – все шевелится. Я испугался сперва, потом глянул еще раз: да это же окно! А в нем... то есть за ним – закат. Облака желтые, красные, тополь зеленый качается. Красиво! Так же действительно все забыть можно! Закрыл глаза – смотрю, стоят Доска и Колобок. - Ну ты и скотина, - это Колобок. – И нас, значит, бросаешь, и ЕЕ. - А я теперь старшей буду! – Доска говорит. Обидно, но молчу. Это Доска-то старшая? Да она же тупая, как бревно! И неуклюжая - то с лестницы свалится, то в косяк дверной заедет. Однажды шахматы Туры – ЕЕ подарок – чуть не поломала. - У считалок слова не перепутай, дура! – говорю. - Сам такой, - отвечает. – Ушел, а меня еще дурой дразнит! - Слушай, она точно слова перепутает, - Колобок тревожится. – Ты бы хоть напоследок с нами прошелся да проверил, знает она их или как. - Не, - говорю, - ты, Колобок, меня не уговаривай. Решил я уже. Слова, если что, сам Доске и подскажешь, ты их твердо помнишь. Ты ж меня на два месяца старше. - Да уж, на два! — Доска скалится. — Ты на себя посмотри! Тебе четырех нет! - Как новенький? - Колобка спрашиваю, Доску не слышу. Кизячок-то? «Домой хочу, к маме! - ржет Доска, будто сама не так поначалу. — Дома хорошо, печечка топится. Кизячка-а-ами!» Тут и я не выдержал. Смеялись до утра, вспоминали. Как Цыха пришел: «Цыха вы все!», Карий: «Если чай – то черный, если ковер – то коричневый, а если глаза – то ка-а-рие!», Водянка. «А я не жирная, это у меня вода внутри, называется – водянка». А Ледышка… Почему Ледышка? «У меня кровь течет медленно-медленно, а руки и ноги холодные-холодные, ну совсем как ледышки!» А утром они ушли. Не забуду, не забуду, не забуду' Я вторую считалочку тоже помню наизусть. Первая – неверная, вторая – кривая, на третьей – встретиться, четвертая – стертая, пятая – щербатая, шестая – пустая, седьмая – зуб ломает, восьмая – дух вышибает. И я, если надоест, просто прыгну без очереди. На то я и старший. |
| ©
Copyright. All rights reserved. © Все права защищены.
© Все права на произведения принадлежат их авторам. Информация на сайте выложена только для ознакомления. Любое использование информации с коммерческими целями запрещено. При копировании ссылка на сайт www.fantclubcrimea.info обязательна. |