.
ИНТЕРЛЮДИЯ
Длинный хвост молнии, словно плетью, ударил по зазвеневшему  стеклу. Получив поддержку, стихнувший было дождь набросился на небольшой дом, застывший в окружении высоких, усыпанных гранитными валунами, гор.
 Сидевший в огромной красном кресле мужчина пятидесяти – пятидесяти трех  лет равнодушно поднял  лицо, взглянул в сторону окна и вернулся к изучению лежавшей на столе старинной рукописи в черном переплете. Перевернув несколько страниц, задумался и негромко произнес:
– Наверное, Адонис был прав и мы напрасно позволили спалить ее в Александрии. Побольше писцов, расширенный тираж – и кто знает, кому молилась бы средневековая Европа!
Закрыв рукопись, он положил ее на стол и включил дисплей. На экране появилось изображение красивого юноши, разговаривавшего с кем-то по телефону. Взглянув в сторону мужчины, юноша быстро отключил телефон и согнулся в поклоне:
– Слушаю, сир!
– Сараево – требовательно произнес мужчина.
– Все идет по плану – торопливо заговорил юноша. – Фердинанд убит, Англия готовится к военным действиям. Мировая война неизбежна.
Помолчав, юноша почтительно добавил:
– Очень изящная операция, сир! Кто бы мог подумать: гибель незначительной особы – и такие последствия!
– Да, в этом, как и в любом деле, главное: найти камешек, который сдвинет лавину, – кивнул мужчина. – Все?
– По Сараево – да. Но, осмелюсь напомнить, начинается операция, к которой вы когда-то проявили интерес.
Юноша замолчал, глядя на недоуменное лицо мужчины, потом поспешно проговорил:
– Место действия – Украина. Родовое проклятие. В восемнадцатом веке – наш выигрыш, в девятнадцатом – ничья. Сейчас – решающая часть.
– Да, вспомнил – задумчиво сказал мужчина. – Церковная разведка, граф Мудрак. Что ж, это будет любопытно.
– Прикажете начать, сир! – вытянулся юноша.
– Да, – кивнул мужчина. – Но без философии и абстракций, в каком-нибудь бытовом варианте.
Экран потемнел.
Мужчина встал, потянулся и медленно подошел к окну. Змеиная лента  молнии дотронулась до стекла и опала, бессильно скользнув к земле. Дождь стихал.
– Все на свете имеет конец, – отвернувшись от окна, мужчина вернулся в кресло и, раскрыв «Евангелие от Иуды», вновь углубился в чтение.

ДОМ
Как, детки, удобно расселись? Родя, подвинься, пусть Полина устроится. Все?! Тогда слушайте.
Раньше о нечистой силе люди многое знали, потому как бли-же к ней жили. А потом машины появились, самолеты летать на-чали – это и людям не всегда приятно, что уж говорить о русал-ках, леших и прочих тварях. Часть из них попряталась, в темные места ушла, а другие, наоборот, в город подались, и в таких страши-лищ превратились, что не дай вам бог, детки, с ними повстречаться. Древняя нечистая сила добрее к людям была, даже иногда выру-чала, а нынешняя... Ладно, об этом в другой раз, а сейчас расска-жу, что сама видела.
Наша семья в Крым после гражданской войны переселилась, да и не столько переселилась, сколько бежала. Бабушка моя очень богатая была, свою усадьбу имела: вместе с дедом бабуш-ку в этой усадьбе и сожгли. А мы вначале в Кривой Рог подались, а затем в Карасувбазар: здесь у отца знакомый жил. Когда убе-гали, мама Лиза успела немного золота захватить: решили на не-го дом купить.
Карасувбазар тогда большим городом был: в основном татары его населяли, но и других народов хватало. Улицами так и сели-лись: здесь русские, там украинцы, дальше греки, армяне. Ремес-ленный город был и очень религиозный: у каждого народа свой бог, своя церковь, свое кладбище.
Отец на Ханджаме дом присмотрел, но мама Лиза привыкла дворянский норов проявлять, на своем настаивать. Нашла дом возле дороги на Мушаш: большой, красивый, комнат много и це-на дешевая. Отец сомневаться начал, тем более что знакомый не советовал: дом за последние пять лет трех владельцев поме-нял, странное в нем происходило, – но хозяин, пожилой армянин, очень упрашивал, даже цену сбавил, да и маму Лизу еще никому переубедить не удавалось, – так мы в этот дом и вселились.
Поначалу все радовались, особенно дети. Нас в семье четверо было: Грише – десять лет, мне – семь, Лиде – шесть, а Оле – пять. Меня с сестричками в одну комнату поместили, а Грише, как старшему, отдельную выделили. Гриша в школу ходил, я гу-сей пасла, Оленька мне помогала, а Лида маминой любимицей была, всегда возле нее вертелась: ее дома и оставляли. Хотя и там работы хватало: мы, кроме гусей и кур, корову держали, свиней, овечек, так что мама Лиза с рассветом вставала и позже всех ложилась. Никакой крестьянской работы не чуралась, всему на-училась, даром что дворянка и по-французски говорить умела. А отец в Марьяне кладовщиком работал, за материальные ценности отвечал. Тогда грамотный человек в цене был, а у отца все-таки высшее техническое, хотя он и скрывал это; да и мама все дво-рянские документы и фотографии как-то сожгла. Гришу, помню, очень что расстроило.
Так вот, первый месяц все хорошо было, хотя мама и жалова-лась, что кто-то за ней подглядывает и в затылок дышит, но па-па над ней посмеивался: он, когда в Петербурге учился, атеистом стал и верил только в физиологию. Для нас же, детей, самым ва-жным было то, что лето на улице, птицы поют, фруктами объе-даться можно. Но однажды вечером всей семьей всполошились: ужинали за столом во дворе и вдруг слышим: в комнате сепара-тор заработал. Мама днем из молока масло сбивала и там его оставила.
– У нас гости? – отец спрашивает и нас глазами пересчиты-вает.
– Нет, – мама говорит.
Все за столом, даже кошка Мурка о мою ногу трется: а услышала звук сепаратора – зафыркала, хвост взъерошила.
Отец встает и идет в дом; мы, конечно, за ним, потому как ин-тересно. Доходим до двери, за которой сепаратор громыхает – и вдруг стук смолкает. Заходим: никого нет и в других комнатах пусто; сепаратор стоит на столе, а рядом в горшочке–кусок сби-того сливочного масла.
– Ничего не понимаю! – мама восклицает. – Я это молоко на утро оставила, для завтрака.
– Н да! – отец недоверчиво хмыкнет. – Что ж, попробуем, ка-кое масло неизвестный гость соорудил.
И руку к столу протягивает. А Оля как закричит; «Тятя, не трогай! Его нельзя кушать!».
Тогда все по-настоящему перепугались. На Олю смотрим, а она бледная, глаза полузакрыты и ручками к отцу тянется. Отец Олю очень любил; подбежал, обнял ее, по головке гладит: «Хо-рошо, доченька, не расстраивайся, выбросим это масло».
И действительно: в бумагу завернул, вынес за ворота и на ули-цу кинул. Я потом видела, как соседский Полкан это масло лизал, а через день его мертвым нашли. То ли убили, то ли сам отчего-то умер –никто разбираться не стал.
Оля болезненной росла, часто уединялась, думала о чем-то. Мама ругала ее за это, Лиду в пример ставила. А отец и я Олю любили. Она добрая была и очень ласковая: никому плохого сло-ва не скажет, даже когда обижали. И животные к ней тянулись: она с ними, как с людьми, разговаривала. Я слышала, как она и деревьям что-то шепчет. И к нашему дому тоже странно относи-лась: приложит ушко к стене и словно слушает что-то, а потом улыбнется и штукатурку рукой гладит. Я однажды, когда гусей пасли, задала об этом вопрос, а она задумалась и говорит: «Дому плохо очень: его для добра строили, а заставляют злом заниматься. «Кто заставляет? – спрашиваю, но Оля так и не отве-тила.
Сепаратор еще несколько раз срабатывал, но мы уже не пугались (как сказал отец, страшнее гражданской войны ничего не будет); потом мама его во двор вынесла и он больше не тарах-тел. Зато однажды в окно кто-то ночью стучал, отец выходил, но никого не было, а утром оказалось, что в сарае околела корова. Мы долго горевали, особенно мама Лиза. Еще посуда иногда гре-мела, на чердаке скрипело, но мы на это не реагировали: уставали очень, работая, и старались получше выспаться. Только Оля расстраивалась и начала просить дом оставить и в другой пере-ехать. Мама объяснила, что денег на покупку нового дома нет, но Оля так и не успокоилась: похудела, лицо прозрачное стало.
А в первое воскресенье сентября, когда завтракать сели, слышим в доме траурную музыку. Побежали туда и видим в той комнате, где мама продукты хранила и хозяйством занималась, на одной из стен странное зрелище: на белом фоне двигалось множество темных человечьих фигурок. Я замерла, не понимаю ничего и лишь удивляюсь, почему человечки и двигаются, и ос-таются, не исчезая, и кто играет такую красивую мелодию, – и тут мама воскликнула: «Это же похоронная процессия!» Теперь и я всматриваюсь и различаю: на телеге гроб с покойником, свя-щенник кадилом машет, музыканты инструменты в руках держат, а остальные просто идут и все как живое. Мама схватила скатерть, начала стенку закрывать, а человечки и по скатерти выша-гивают. Тогда мама окно наглухо занавесила – и стало еще отчетливее все видно, особенно лицо покойника: заострен-ное, злое, с длинным носом.
Отец остолбенелый стоял: наверное, с атеизмом прощался; по-том кричит маме: «Беги за попом!» Мама взглянула удивленно – мы в церковь почти не ходили,  лишь посты соблюдали, – оде-лась и ушла. А нас отец завтракать погнал, затем работать за-ставил и в ту комнату заходить запретил.
Поп часа через два появился; я слышала, как он объяснял отцу, что его в этот дом уже приглашали, но его молитвы перед чертовщиной бессильны: она каждый сентябрь на стене возникает и до полуночи не исчезает. Впрочем, он готов еще раз освятить комнату.
Обряд, который творил в доме поп, видел только Гриша: меня и сестренок отец отвел до утра к знакомому, а на следующий день на стене ничего не было, лишь висела в углу икона да пахло лам-падным маслом.
Происшествие родителей напугало, и они заговорили о том, что дом, как он ни удобен, надо продавать, и весной отец этим займется. А пока готовились пережить зиму: мама насолила в боч-ках грибов, наквасила капусты; скирда сена во дворе выросла. Однако возникли трудности с картофелем – нашим главным зим-ним продуктом, – поскольку погреба в доме не оказалось и хра-нить картошку было негде. Мама обязала отца вырыть погреб: наметили его копать в той комнате, где чудеса происходили и за-пасы хранились. Тут опять Оля закапризничала: побледнела вся, заплакала; мама решила, что у нее болезнь начинается, и в кро-вать уложила.
Отец копал погреб несколько дней и почему-то дышать в доме становилось трудней и трудней; мы все во дворе старались делать, хотя осень и превращалась в позднюю. На четвертый день отец вдруг закричал, зовя маму; мы поспешили за ней. Отец стоял в трехметровой яме и показывал: «Смотрите, на что я наткнулся!» Мама нагнулась и ахнула: «Неужели гроб?!»
Услышав такое, я Лидку отпихнула и наперед продвинулась. Точно: крышка гроба поблескивает, медью оббитая.
– Как быть? – мама спрашивает. – Обратно землей забро-саем?
– Еще чего! – сердится отец. – Мы тогда совсем без погреба останемся. Меня на работе через два дня в Симферополь надол-го посылают, поэтому завтра нужно погреб закончить. Я этот гроб здесь же в глубине зарою, пол глиной обмажу, стенки кирпичом выложу – и будет великолепно. Покойнику хорошо, и мы с по-гребом.
– А гроб ли это? – засомневался Гриша. – Гроб медью не оббивают. Вдруг это сундук разбойничий и там золото лежит: да-вайте откроем.
Гриша приключенческими романами увлекался и мечтал клад найти; прошлым летом я и Лида даже в поход с ним за кладом на Дорткуль ходили, но ничего не нашли.
– Прекрасная мысль! – оживился отец. – Возможно, там дей-ствительно деньги хранятся, на которые новый дом купить мож-но.
Мама, собиравшаяся критиковать Гришине предложение, при словах «новый дом» вздохнула и махнула рукой: делайте что хо-тите!
Гриша лопату принес, отцу помогать, и вскоре гроб откопали. Отец поддел топором крышку, дернул – и гроб раскрылся.
Это действительно был гроб, так как в нем лежал покойник, но драгоценностей и золотых украшений сверкало на нем столько, что хватило бы, как подсчитала мама, на выкуп всего Карасувбазара. Покойника я сразу узнала: это его везли на телеге, ког-да на стене похоронная процессия светилась.
– Чудеса! – изумилась мама. – Судя но одежде, он лет сто назад жил, а выглядит, словно вчера похоронили.
– Потому что гроб медный, воздух не пропускает, – отец авто-ритетно поясняет. – Или каким-то раствором тело смазали: люди в старину многое умели. Снимать украшения?
– Нет! – мать головой качает. – Душа протестует. Святотат-ство – мертвецов грабить.
– Конечно, оно так и правильно, и праведно – хмурится отец. – Но как тогда новый дом покупать? Я малость возьму, чуть-чуть.
Сдергивает с покойника ожерелье и маме подает. Та взяла, а у самой пальцы дрожат. Мы хотели ожерелье потрогать, но мама прикрикнула на нас и сразу его в спальню отнесла, и велела ни-кому о находке не рассказывать.
Прибив крышку на место, отец зарыл гроб в погребе, под гли-няным полом. «Все равно больше одной зимы здесь не прожи-вем» – пояснил он. Ночью он и мама волновались очень, почти не спали, словно чего-то ждали, но эта и другая ночь прош-ли спокойно. Отец достроил погреб, сделал в нем лестницу и уе-хал на неделю в Симферополь. Гриша за ним увязался: у него каникулы в школе наступили, – и осталась дома одна «девичья команда».
Гриша и Лида к находке гроба отнеслись как к интересному приключению, да и родители себя в этом уверили. Я присоедини-лась бы к их настроению, но поведение Оли смущало. Последнее время Оля с постели почти не вставала, плохо себя чувствовала, и очень расстроилась, узнав о гробе и ожерелье. «Нельзя ничего у него брать, – повторяла она. – Он и так злится, что на его могиле дом построили и жизнь продолжают, а тут частицу того, для чего он существовал, отняли. Он отомстит, страшно отом-стит».
– Кто он, этот покойник? – спрашивала я. – И откуда ты все знаешь?
– Мне дом рассказал, хотя и ему мало известно. Покойник ког-да-то, чтобы богатым сделаться, нечистой силе душу продал, а потом обмануть ее пытался, в Киево-Печерской лавре укрылся. Однако нечистая сила его сюда выманила и умертвила, но себе забрать не смогла: на нем святой дух Лавры остался. Покойник должен еще преступление совершить, чтобы в аду успокоиться. Дом пытается помешать мертвецу, но ему мало что удается: селившиеся в доме люди обычно своими проступками умножали си-лу покойника и ослабляли мощь дома.                  
Об услышанном Оля молчать велела – это тайна дома, я ее просьбу выполнила, но чего-то все время страшилась и когда на следующую ночь меня разбудил мамин крик, я, казалось, была к этому готова, хотя такого ужасного крика я никогда в жизни не слышала. Вскочив с кроватей, я, Оля и Лида побежали на мамин голос и, добежав, застыли на месте. При свете луны было видно, как покойник, схватив левой рукой, очень длинной, маму за гор-ло, пятится к погребу; в другой руке сверкало взятое отцом оже-релье. Почему-то сейчас покойник казался более мертвым, чем тогда, когда лежал в гробу. Мама уже не кричала, а покорно шла за мертвецом, хотя идти тому было трудно: пол под его ногами проваливался, и он с усилием вырывал из очередной ямы свои ступни, продолжая приближаться к гробу. Мы стояли, леденея от страха, – и тут наше оцепенение прервал Олин крик: «Отдай ма-му! Меня возьми!», и, подбежав, Оля вцепилась в одежду покой-ника. Мертвец замер, потом, оттолкнув маму, стряхнул ожерелье ей под ноги, схватил Олечку и прыгнул назад, в проем погреба. Стенки дома затряслись, закачались, словно при землетрясении; наверху треснула балка, и часть крыши, обрушившись, завалила погреб. «Бежим!» – закричала мама и, подхватив меня и Лиду, выскочила во двор. Дом, еще раз качнувшись, замер. Я и Лида прижались к маме, и сердца наши стучали так, что казалось, вот-вот разорвутся. Мама успокаивала нас, гладила по голове и, прямо в ночных рубашках, повела к знакомым; оставив нас там, вме-сте с несколькими мужчинами, удивлявшимися, почему землетря-сение задело только наш дом, вернулась искать Олю. Откопали ее к рассвету; мама сказала потом, что ни гроба, ни покойника в подвале не оказалось. Я ей тогда не поверила, а сейчас думаю, что мама говорила правду.
Когда хоронили Олю, она лежала в гробу с одухотворенным, почти счастливым лицом, а мы все время плакали и не было у меня в жизни более горького дня. Бедная моя сестричка, как я любила тебя и люблю до сих пор, и последняя мысль моя перед смертью будет о сыне – вашем папе, о вас, мои внуки, и о ней, Олечке, царствие ей небесное!
За ожерелье мы купили дом на Ханджаме и сразу в него пе-ребрались. А старый дом очень быстро обветшал и рассыпался и к весне на его месте образовался пустырь. Там и сейчас никто не строит и даже трава растет плохо, и я, попадая туда, всегда вспо-минаю Олечку, а мама Лиза вообще целый год ходила по ночам к развалинам и плакала, как на могиле. Я лишь потом поняла, что Олечка поменялась с мамой смертями, чтобы та могла нас вырастить: время-то было голодное, тяжелое.

ВОРОЖЕЯ
Ах, мои милые: опять к бабушке пришли! Садитесь, садитесь... О чем нам рассказать? О любви?! Чему ты смеешься, Полина: сейчас для Саши и Миши самое время с любовью знакомиться, а потом и твоя очередь наступит. Любовь – это игра, в которую играют всю жизнь, иногда очень серьезно. А если участвуют в ней одаренные личности, то любовь удивительные формы прини-мает. Мне такую любовь испытать не довелось, зато увидеть ее увидела.
Мой отец был очень красивый мужчина, и многие женщины на него заглядывались, но он только мать и замечал, ни на ко-го внимания не обращал. И мать его сильно любила: все в семье делалось так, чтобы отцу угодить. Однако у отца одна страсть была, которая матери не нравилась: в карты играть. Первые го-ды в Карасувбазаре он еще сдерживался, а после смерти Олечки неделями дома не ночевал. Вначале мама ходила, разыс-кивала его, а потом махнула рукой и ждала, когда явится: с повинной головой и пустыми карманами. Мамины уговоры, плач не помогали: отец клялся, обещал исправиться – и вновь исчезал.
Мама не знала, что и предпринять, – и тут посоветовали ей сходить в соседнее село Карачоль к гречанке Элине, известной во-рожее: она обязательно поможет. Мама собралась и пошла, а че-рез час возвращается: растерянная, запыхавшаяся. «Дома все в порядке?» – спрашивает у Гриши: он, я и Лида за столом во дворе сидели и подсолнухи лущили. «Да, мамочка!» – отвечаем дружно. Мама присела за стол, помолчала и говорит: «Не могу идти к этой гречанке, что-то не пускает, словно за подол дергает. Да еще воробей несколько раз впереди меня садился и в мою сторону бежал, крылышками размахивал: будто назад уговари-вал повернуть. Я и камешки в него бросала, и с дороги сворачивала: а он все впереди меня скачет. Так и вернулась».
«Меня возьми! – я выскочила. – Мне с воробьем легко спра-виться: он поменьше, чем гусак».
До семнадцати лет я гусей в степи пасла и большим специалистом по птицам считалась.
Мама посмотрела, вздохнула и согласилась: «Ладно, дочка!».
И через месяц, когда отец вновь пропал, одела и повела с собой. Наш дом на окраине Ханджамы располагался, и Карачоль от крыльца виднелась. Но идти пришлось долго, часа полтора: по  степи, потом вдоль Феодосийского шоссе. Трава начинала выго-рать; я бегала за кузнечиками и чувствовала себя счастливой.
Дом ворожеи нашли сразу: белые стены под красной черепицей. Постучали, вошли в сени, после разрешающего окрика Эли-ны – в комнату. Я надеялась увидеть старуху с острым кадыком и клюкой, но в чисто прибранной и опрятной комнате стояла красивая тридцатипятнлетияя женщина, пристально смотревшая на маму большими черными глазами.
– Все-таки пришла, – не ответив на приветствие, произнесла Элина. – Думала – не дойдешь. Значит – судьба. Знаю, но расскажи ты.
Мама запинающимся, неловким голосом поведала о своем го-ре. Ворожея не столько слушала, сколько разглядывала маму, затем опустила глаза: «Муж вернется сегодня: увидишь раньше, чем дойдешь до порога дома. Завтра жди меня вечером».
Повернулась и вышла в другую комнату. Мы постояли и по-плелись обратно. Мне ворожея понравилась, а мама осталась недовольна: «Наглая какая! Ничего, кроме гонора, нет!»
Зайдя в наш двор, мама спросила у сидевшей за столом Ли-ды: «Отец дома?». «Нет», – отвечает Лида. «Я так и думала», – бормочет мама. Взяла метлу и принялась дорожку к крыльцу подметать, а я возле Лиды устраиваюсь и наше путешествие ей рассказываю. Домела мама до порога и только собирается на не-го ступить, как раздается голос: «Лиза, детки, здравствуйте!» Смотрим: отец стоит во дворе и улыбается виновато. Мама его за стол усадила, покормила, потом в дом увела и долго там беседо-вала.
Мое повествование так заинтересовало Лиду и Гришу, что они еле дождались прихода ворожеи. Но первыми ее почему-то почуяли гуси: они забеспокоились, загоготали, затем открылась калитка и вошла Элина. Мы сидели за столом во дворе; Элина направилась к отцу и, подняв к его лицу блестящий шарик, велела: «Смотри сю-да!» Отец взглянул и словно окаменел. «Забудь про карты! За– будь про карты! Жду тебя к себе!» – ясно и отчетливо несколько раз повторила ворожея, повернулась и направилась к воротам. На ее пути трепыхалась, роясь в земле, курица; Элина взглянула на нее, и курица, закудахтав, точно ее ударили, помчалась прочь. Мы сидели как приклеенные, не в силах встать; возле ворот ворожея обернулась, махнула рукой – и нас будто отпустило что-то.
Утром курица, попавшая к ворожее в немилость, сдохла, а ве-чером отец с работы домой не пришел. Мать ждала его, сцепив руки, выглядывала за ворота, потом оделась и побежала в сторо-ну Карачоля. Меня и Лиду спать уложил Гриша, а ночью я проснулась и услышала мамин плач. Позже я узнала, что мать в тот вечер долго бродила вокруг дома ворожеи, но свет в нем не го-рел, калитка была заперта, а на стук и крики никто не отозвался.
На следующее утро мама побежала к отцу на работу, но он там не появлялся, зато знакомые видели его в доме ворожеи: по-могал ей но хозяйству. Мама опять собралась в Карачоль и меня взяла: я после смерти Олечки любимой дочкой у отца была: к Грише он относился равнодушно, а Лиду недолюбливал.
Шли мы быстро; лицо мамы точно сухим огнем горело: я ее никогда такой не видела. Зашли в Элинин двор; собака на цепи рванулась в нашу сторону, но мать на нее даже не посмотрела. Входная дверь оказалась не заперта: мама вошла без стука, я – за ней. Видим: отец за столом сидит, чай с Элиной пьет, а нас не замечает. Мама к нему: «Володя! Володенька!» – а он словно не слышит. Я тогда отца за шею обняла, плачу, кричу: «Папа! Па-почка!» Тут отец вроде очнулся, обнял меня: «Даша! Лиза! Что вы здесь делаете?». «Мы за тобой пришли, – мама говорит. – Пойдем отсюда!» А Элина чай допила и улыбается: «Он останет-ся здесь». Мама ей: «Это мой муж!». «Был твой, а сейчас мой. Ты свой род продолжила, теперь я должна это сделать».
– Зачем женатого человека завлекаешь? – мама спрашивает. – Вокруг столько холостых: любого взять можешь.
– У Володи кровь хорошая, талантливая: я такую первый раз встретила, – чувствуется дворянин в двенадцатом колене. За-будь о нем и уходи. Чтобы не горевала, денег дам столько, сколь-ко захочешь.
– Оставь деньги себе – отдай мужа!
– Нет.
Мама тогда к Элине метнулась, чтобы ударить, а та руки от-крытыми ладонями на маму направила – и маму словно ветром назад отбросило и о стенку ударило. Мама упала и лежит. Я ис-пугалась, обнимаю ее: «Мама, вставай, мамочка!» Мама подни-мается, за стенку держится, на отца смотрит и говорит: «Володя, пойдем отсюда! Эта ведьма тебя погубит, а у нас дети. Я тебя очень люблю, Володя». И по-французски стала что-то ему гово-рить. Я в первый и в последний раз слышала, чтобы мама по-французски говорила. Отец напрягся, пытается встать – и не может. Взглянул на Элину и головой поник: «Уходи, Лиза. Я те-бя люблю, а без нее жить не могу. Не мучайте меня, у меня серд-це вот-вот разорвется».
Мама тогда замолчала, за мою руку ухватилась и прочь пош-ла. Всю дорогу я плакала, а мама даже слезинки не обронила, только думала о чем-то.
Со следующего дня мама все хозяйство на нас перебросила, а сама по селам отправилась: искать ворожею сильнее Элины, что-бы отца вызволить. Но никто за такое дело не брался – объясня-ли, что Элина – ворожея в седьмом поколении, а это очень вы-сокая квалификация. Наконец, отчаявшись, мама решила сама магии выучиться: отнесла богатые подарки одной старой ворожее, жившей в Карасувбазаре, и начала брать уроки. Какие-то книги читала, из трав настои делала; домой только поесть приходила. А мы, дети, с утра до вечера хозяйством занимались, даже школу посещать перестали: я на кухне все делала, а Гриша и отца, и мать в работе заменял.
Отца мы не видели уже несколько месяцев. Слышали от знакомых, что он по-прежнему у Элины живет, и она беременна. Мама вслушивалась в новости сумрачно и еще более рьяно за магию принималась. В доме появилась высаженная в ящички ге-рань (от вредных излучений – мама пояснила), подсвечники со свечами; мама иногда зажигала их, всматривалась в огонь и шептала: «Поутру встает солнце красное, а как ночь – придет луна нежная. Солнце красное распрекрасное, луна нежная безмятежная. И никогда они не встречаются, оба разом нам не являются. Так и суженый мой пусть с Элиной не встретится, никогда пусть с ней не слюбится. Как сказала, так и сбудется». И сжигала на свече вырезанную из бумаги женскую фигурку. Еще мама два платья пошила: одно ярко-красное, а другое – гнетущего черно-го цвета, и несколько варежек с прокладкой из березовой коры и листьев.
В один из весенних вечеров мама, вскипятив в котле какие-то коренья, долго водила свечой над остывающим варевом, что-то бормотала – и вдруг в котле все забултыхалось, забулькало. Ма-ма засмеялась и кричит: «Дети! Сюда!» Мы сразу прибежали. Все это время мама с нами почти не разговаривала и даже Лиду ласкать перестала: такая чужая стала, что мы ее бояться начали. Гриша собирался вообще из дома уйти, но ему меня и Лиду жал-ко было.
Сейчас смотрим: сидит мама веселая, счастливая. «Завтра ут-ром, – улыбается, – будем отца возвращать. Звезды нам благо-приятствуют, к тому же Элина скоро родить должна, у нее вся сила сейчас в плод уходит. Но вы помочь должны, одна не справ-люсь». Объяснила, кому что делать, вшила каждому в одежду какие-то камешки и корешки – чтобы от Элининой порчи спасти, а в полночь сходила с Гришей на кладбище и отрубила у росше-го там тополя несколько веток. Пояснила: «Тополь силу у чело-века забирает, а нам у Элины как можно больше отнять ее надо».
На рассвете я и мама направились в Карачоль. Мама нарядилась в ярко-алое платье, надела рукавички с корой березы; в од-ной руке она держала тополиную ветку, в другой несла сетку с бутылками, наполненными чудодейственными растворами.
Чем ближе подходили к Карачоли, тем больше я боялась: «Мама, а если тетя Элина вновь нас плохо встретит?». «Не вол-нуйся, дочка, Элина сейчас в лесу в росной траве валяется, силу для плода собирает».
Зашли в Элинин двор, и к нам кинулся черный пес. Я и испугаться не успела, как мама, освободив одну руку, направила ее на пса, проговорив что-то при этом, – и пес остановился, лег на землю и заснул. Зашли в дом: отец на диване сидит. Я к нему: «Папа! Папа!», – а он словно не слышит.
–    Подожди! – мама говорит. – Его отпоить надо.
 Надела мне на руку рукавицу, дала тополиную ветку, обрыз-гала ее чем-то из бутылочки и возле окна поставила: «Держи вет-ку вот так и с места не сходи. Ты нас сейчас от Элининого взгляда защищаешь: увидит, что здесь происходит – пропадем!». Я вцепилась в ветку, не шевелюсь, хотя и поглядываю краешком глаза, чем мама занимается. А она вытащила ситечко и три раза через него воду перелила; затем в воду что-то из двух бутылочек покапала, подержала над водой руки, пошептала – и отцу дает:
«Пей!». Отец выпил и словно очнулся: «Лиза, Даша? Как вы здесь оказались? Какая ты красивая, Лиза!». «Собирайся, домой пойдем», – мама торопит. Поспешили обратно: мама отца ведет, а я с веткой, как с флагом. «Ты уж потрудись, дочка!» – мама просит – разве откажешь?!
Дома поели наскоро, потом мама отвела отца в его комнату и велела оттуда не выходить. Переоделась в черное платье и повторила нам, кто что должен делать. Во дворе береза росла: мама к ней прижалась, постояла, потом объявила: «Все, дети, с богом: Элина уже близко!» – и в дом вошла. Мы надели рукавички с березой и взяли тополиные ветки, маминым раствором обрызган-ные: Гриша и Лида выскочили с ними на улицу и в кустах спрятались, а я возле будки Шарика укрылась. Ждем. Минут через десять калитка распахивается и Элина входит: лицо злое-презлое, а живот огромный. Я Шарика с цепи спускаю, кричу: «Куси!» – и на Элину показываю. Шарик зарычал и к ворожее помчался. Та обернулась к Шарику и руки на него наставила: Шарика приподняло вверх и к будке отшвырнуло. Я за веткой сидела, меня не затронуло, а будка треснула и развалилась. Мама так и хоте-ла, чтобы первый, самый сильный удар колдовской энергии Шарик и будка на себя приняли.
Тут мама с рукавичкой и тополиной веткой на крыльцо выш-ла, мелом круг возле себя очертила и начала Элину разными по-носными словами ругать – даже мне муторно стало, хотя мама и поясняла, что худые слова человека расстраивают и обессили-вают, а хорошие мощи прибавляют, и для борьбы с Элиной нуж-но все применять. Но  Элипа ни на что не реагировала, молча к матери приближалась, и лишь когда услышала, как мама о ее будущей дочке выражается, остановилась, глазами засверкала, ладони выставила и на маму направила, а та тотчас руки в круг сцепили и на уровне груди поставила. Элина напряглась, ладони белые сделались, пальцы, словно звериные когти, согнулись, – а ма-ма шепчет что-то, с места не сдвигается, лишь по меловому кру-гу синеватое пламя мелькает. Минут десять стояли, потом Элина расслабилась, руки опустила, повернулась и назад направилась, – но тут Гриша и Лида с улицы все подходы к калитке тополи-ными ветками забросали. Элина остановилась: если сейчас, обес-силенная, она к этим веткам дотронется, то ребенок может ро-диться мертвым.
– Чего ты хочешь? – повернулась Элина к крыльцу.
– Забудь о моем муже, – мама говорит.
– Нет, – Элина головой качает. – Твое счастье, что моя сила в ребенка ушла, не то я твой дом вместе с крышей перевернула бы.
– Вот я своим счастьем и воспользуюсь,–мама с крыльца схо-дит и к Элине идет. – Надеюсь, что несколько ударов кладби-щенской веткой тебя образумят».
Элина пятиться начала, потом, возле самых ворот, кричит:
– Твоя взяла! Забирай Володю – мне ребенок дороже!.
– Клянешься? – мама спрашивает.
– Клянусь! – Элина подняла вверх руку со скрещенными пальцами. – Мое слово верное!
Мама рукой мне махнула, я подскочила и тополиные ветки от ворот убрала. Элина несколько шагов сделала, остановилась и просит: «Дай в последний раз на него посмотреть». «Нет, – ма-ма отвечает. – Насмотрелась уже». И хотела Элину веткой за ворота выгнать, но тут голос от крыльца раздается: «Лиза, что случилось?» Я оглянулась: отец на крыльце стоит, – не выполнил мамин запрет из дома не выходить.
– Володя! – Элина кричит. – Это я, твоя любимая! Прими мой взгляд, на прощание!
И так на отца посмотрела, что он, словно столб, застыл. А Элнна засмеялась, калиткой хлопнула н ушла. Так все и закон-чилось.
Мама долго отца травами отпаивала, к другим ворожеям во-дила, но он все равно странным остался. Разговаривал, улыбался, на работу ходил – и все время словно вспоминал что-то. Ма-ма даже в карты ему играть разрешила: но он о них и не думал.
Элина родила девочку, через год продала дом переселенцу и куда-то уехала. Отец после этого еще два года жил, а однажды лег на кровать да так и лежал: не разговаривал, от еды отказывал-ся – н все улыбался чему-то. Так с улыбкой и умер.
Мама никогда больше не колдовала и нас этому не учила: «Ка-ждому роду на земле свой удел. Я чужим делом занялась – вот и поплатилась!». Она долго каялась, что отца у Элины забрала: пусть бы он лучше с ней был – живой!

КЛАДБИЩЕ
Какие дети пришли к бабушке: опрятные, умытые! А Родик сегодня в новой рубашечке: красивый, важный! Мой старший брат Гриша, когда мама Лиза покупала обновку, радовался и гордился. Я и Лида даже посмеивались над ним, но он на нас внимания не обращал: «Отцепитесь, малышня!» – говорил.
Гриша способный к языкам был: немецкий язык лучше школь-ного учителя знал и английский самостоятельно выучил. У нас в доме много книг на иностранных языках было: Гриша даже в Симферополь покупать их ездил. Особенно гетевского «Фауста» любил: наизусть страницы из него декламировал.
Грише как раз семнадцать лет миновало, на него многие дев-чата засматривались, но он только о Марии Уманской мечтал, своей однокласснице. Красивая была девушка: она, как и Гриша, в войну погибла, только он в 1941-м, на острове Ханко в Балтий-ском море, а Марию в январе 1943-го болезнь убила.
Красивые всегда своенравны: Марии нравилось Грише голову морочить, власть над ним показывать: то насмешку над ним при-думает, то свидание назначит, а мимо с другим парнем пройдет. Гриша обижался, переживал очень, а когда однажды летом Мария поцеловала при всех Гришиного соперника Ваню Ханарина, Гри-ша совсем расстроился и решил, как Фауст, продать свою душу дьяволу. Его еще мама отругала: Лидка хрустальную вазу раз-била, а на Гришу свернула, – тот и оправдываться не стал.
Время нечистой силы наступает на земле с двадцати четырех часов до часа ночи, – это Гриша хорошо знал. И, когда все в до-ме заснули, Гриша встал, оделся и отправился на кладбище. Ав-густ был, в небе звезды разбивались и вниз падали, воздух тра-вянистыми ароматами одурманивал. А у Гриши душа – как стру-на натянутая.
В городе имелось несколько кладбищ; Гриша пошел на то, которое за Ханджамой расположилось: там Олечка и отец похоро-нены были. Сначала степью шел, потом Феодосийскую дорогу пересек и к кладбищу вышел. Как и везде, кладбище высокой сте-ной из ракушечника огорожено было; для похоронных процессий открывались деревянные ворота, а рядом для посетителей – же-лезная калитка.
С усилием толкнув взвизгнувшую калитку, Гриша ступил на кладбище и по усыпанной песком тропинке направился вглубь. Ярко светила луна, освещая кресты, оградки, надгробные памят-ники, разросшиеся между могилами кусты и деревья. Дойдя до середины кладбища, Гриша остановился, гадая, сколько сейчас времени. Словно в ответ на его мысли порыв ветра со стороны Карасувбазара донес отчетливый бой часов: это возвещал пол-ночь установленный на площади радиорепродуктор.
После очередного удара часов наступила тишина: такая от-четливая и прозрачная, что Гриша испугался нарушить ее гром-ким голосом. «Дьявол, приди и купи мою душу! Дьявол, приди и купи мою душу!» – зашептал он. Повторив это несколько раз, он замолчал и прислушался. Было тихо; потом из глубины клад-бища донеслось, приближаясь, мяуканье. Вскоре на соседнюю мо-гилу вспрыгнул огромный черный кот. Глядя на Гришу сверкаю-щими зелеными глазами, он разинул пасть в громком вопле: «Мяу!».
Холодок ужаса схватил Гришу за сердце: он почувствовал вдруг, что затеял нечто безрассудное и страшное, от которого не будет ни удачи, ни счастья. Черный кот соскочил с могилы и, словно вырастая в размерах, начал медленно красться к Грише. «Бежать! Немедленно бежать!» – мелькнула у Гриши мысль; он рванулся и понял, что не может шевельнуть ни рукой, ни ногой. Бросив в отчаянии взгляд на видневшиеся неподалеку могилы Олечки и отца, Гриша прошептал их имена. И тут же раздалось новое мяуканье: с Олиной могилы соскочила неизвестно откуда взявшаяся белая кошечка и прыгнула на черного кота. Тот заши-пел, обороняясь; они сплелись в визжащий клубок из когтей и голов, потом клубок распался и два пятна – белое и черное – отскочили друг от друга. Черный кот выгнул спину и грозно за-урчал, глаза его сверкали от ярости; белая кошечка, прихрамывая, отступала, на ее боку в нескольких местах виднелись крова-вые раны, но когда черный кот вновь направился к Грише, ко-шечка перегородила ему дорогу. «Папа, помоги Оле!» – безнадежно воззвал Гриша, и серый кот, перемахнув через изгородь, вцепился черному коту в горло. Кувыркнувшись, черный кот сбро-сил с себя серого, сбил лапой прыгнувшую на него кошечку и зафыркал, заурчал, – но не так победоносно, как раньше. На несколько секунд черный кот и его противники застыли в странном треугольнике, потом черный кот отвернулся и, негоду-юще мяукая, исчез в том направлении, откуда появился. Шмыг-нув в тень ограды, растаяли в темноте серый кот и белая кошеч-ка, – и таким покоем повеяло вокруг, что Гриша подумал: а не пригрезились ли ему все? Глубоко вздохнув, он успокоил бивше-еся толчками сердце и, радуясь, что может опять передвигать но-гами, зашагал обратно. Пройдя метров десять, обогнул большой куст, глянул вперед и оцепенел: на могиле, стоявшей вплотную к тропинке, странным серебристым огнем полыхал крест. Как рас-сказывал потом Гриша, он тогда понял выражение «во-лосы встали дыбом», потому что шевелюра на его голове зашеве-лилась и поднялась торчком. Минуту, а то и больше, стоял он, глядя на трепыхающееся, неспокойное пламя. Подул ветер, тучи закрыли луну, сгустив кладбищенскую темноту. Сворачивать с тропинки, продираясь сквозь кусты в обход полыхающего куста, казалось еще опаснее, чем путь вперед, и Гриша, глядя под ноги и стараясь не смотреть направо, зашагал по песочному покрытию, шепча «Отче наш» и ежесекундно ожидая чего-то страшного. Вскоре тропинка свернула в сторону и Гриша понял, что крест остался позади; оглянувшись, он не увидел ничего, кроме белых надгробий и черных пятен темноты. Облегченно вздохнув, Гри-ша ускорил шаг – и вдруг услышал, что позади него кто-то идет. Резко обернувшись, он остановился: вокруг никого не было, но стоило только двинуться вперед, как вновь захрустел песок под ногами тяжело идущего человека, почти вплотную приближающе-гося к Грише в жутком стремлении схватить его за горло. Гриша опять развернулся, обезумевшими глазами всматриваясь в пусто-ту и тишину кладбища, затем вновь зашагал вперед, стараясь не слушать прилипающего к спине топота. «Главное – не бежать!» – уговаривал себя Гриша. Мама объясняла, что у спасающегося бегством и натыкающегося на новую опасность человека от стра-ха может разорваться сердце, – и Гриша пытался идти помед-ленней, с надеждой поглядывая на приближающуюся калитку,– но когда до нее осталось метров двенадцать, не выдержал и пом-чался вперед, чувствуя, как догоняет его бросившийся в погоню убийца. Достигнув калитки, Гриша толкнул ее, но – Гришино сердце упало в пятки – калитка не открывалась. Собравшись с силой, Гриша всем телом ударился о калитку, ощущая, что если она не откроется, он умрет, – и калитка распахнулась. Выскочив наружу и толкнув калитку обратно, Гриша на подгибающихся от слабости ногах подошел к росшей неподалеку березе и обнял ее. Он стоял долго, высыхая от липкого пота страха, и только почув-ствовав, как вернулись уверенность и легкость движений, напра-вился домой.
О своем путешествии на кладбище Гриша рассказал лишь мне, и то не сразу, а осенью, когда его забирали в армию. К этому времени он помирился с Уманской, обещавшей его ждать и выйти за него замуж, но началась война – финская, затем Отечественная, ничего от их надежд не оставившая. «Похоронку» на Гришу мы получили только в 1946 году, а до этого надеялись и ждали, и даже боялись расстроить печальной вестью о смерти Марии. Мама ездила на Ханко, пыталась отыскать Гришину могилу, но узнала, что бомба попала в катер, на котором он плыл, и теперь его мо-гила – все Балтийское море.

СОН
Что, детки, дождь идет? Ничего, первые осенние дожди – бла-годатные, после них грибы хорошо растут. Такие дожди делают воздух прозрачным, а душу – чистой, и наполняют воображение видениями. Я помню, как однажды после такого дождя я и Лида пошли на Дорткуль грибы собирать. Мне тогда тринадцать лет было, а Лида – на год меня моложе. Набрали две корзинки гри-бов, Лида на землянику наткнулась, а мне захотелось вниз, на восточный склон Дорткуля спуститься. Там давным-давно клад-бище было, но от него ничего не осталось, кроме вросших кое-где в землю надгробных плит. Ни грибов, ни земляники я здесь не искала, даже если попались бы – не взяла: мама предупрежда-ла, что на кладбищенской земле ничего полезного для рта не рас-тет. Поэтому я просто между надгробий бродила, пыталась надписи на них разбирать, а потом присела на краешек одной из плит и на солнышке греюсь. Разомлела, даже дремать начала. Образы какие-то в голове мелькают, звуки раздаются. И чудится мне, что кто-то шепчет: «Пошарь рукой под моим надгробием». Я вздрог-нула от неожиданности, по сторонам смотрю: никого нет. Нашла неподалеку ветку и сунула под плиту: вдруг там змея живет и ме-ня заманить хочет! Шарила-шарила – ничего нет. Тогда руку засовываю и натыкаюсь на что-то маленькое, круглое. Вытаскиваю, а это колечко: красивое, золотистое. Надела на палец, и оно так впору пришлось, что и снимать не хочется.
Слышу сверху: «Даша! Даша!». Лида идет, корзинки с грибами тащит и возмущается, что я на нее такую тяжесть оставила. Показала я колечко; Лида, конечно, тоже полезла под плиту, но ничего не нашла и всю обратную дорогу мне завидовала.
Маме ничего говорить не стали: мало ли что ей в голову взбре-дет, еще потребует колечко выбросить, а оно мне так понрави-лось, что и спать с ним улеглась. Но, наверное, напрасно, потому что ночью приснился мне страшный сон: лежат передо мной в лунном освещении развалины мечети Хан-Джами – ее в XVII ве-ке Селим-Гирей Хан построил, разгромив под Карасувбазаром войско Голицина, а годы и советская власть разрушили, – и в остатках стены в левом углу светится изумрудным цветом неболь-шая плита. Я нажимаю на ее верхнюю часть – и что-то происхо-дит, а я, ошеломленная, стою на этих развалинах одна-одинешенька – это я хорошо запомнила – и на что-то решаюсь.
По утрам я обычно сны забываю, а этот так отчетливо помню, точно наизусть его выучила. Не удержалась, Лиде все рассказа-ла. Та загорелась: сон волшебный, пойдем ночью к Хан-Джами. Я говорю: «Если я и пойду, то одна: сон именно этого требует. Но никуда ходить не собираюсь, потому как страшно, да и мало ли что приснится».
А в следующую ночь сон повторился, и в третью ночь–тоже. У меня голова от этого сна болеть начала, и решила я, что нет другого выхода, как ночью к Хан-Джами отправиться. Лиду предупредила, чтобы она увязаться за мной не вздумала, и, когда все заснули, вылезла из окна и направилась к развалинам мечети. На улицах тихо-тихо, луна из-за туч подглядывает, окна пе-ресчитывает. Пыль от дневного солнца остыть не успела и так приятно босые ноги теплом обволакивает! В общем, хорошо, только боязно. Дохожу до мечети – я днем здесь побывала, но ни один из камней не светился, а Лидка вообще все развалины пере-щупала, хотя и безрезультатно. Сейчас присматриваюсь: светится в левом углу плита. Тревожно стало, но успокаиваю себя, нажимаю на верхнюю часть плиты: и угол стены с полом словно разъ-езжаются, открывая ступенчатый ход вниз. Тут мне сразу домой вернуться захотелось, но как вспомнила, что опять сны мучить будут, вздохнула и спускаться начала. Свечу взять не догадалась, но кольцо на пальце, словно ночник, загорелось, и при его туск-лом свете я увидела, что ход выложен из камня и ведет по нак-лонной из стороны в сторону. Иду, иду – и тут ход на три части разделился. Думаю, куда свернуть, а кольцо направо, в самый узкий проход подталкивает. Я – девочка послушная, туда и напра-вилась – и не зря: проход расширяется и дверью заканчивается. Толкаю дверь, – а она не открывается. Кручусь возле двери, как лиса возле сыра, и нечаянно кольцо к двери прикладываю: та и распахнулась. Вхожу осторожненько и в комнате оказываюсь: как две наших спальни, только мрамором выложена. Кувшины большие стоят, а на стенах сабли и кинжалы развешены: одна другого красивее. Брожу, рассматриваю: в одном кувшине жемчуг оказался, в другом – алмазы, остальные – золотыми монетами набиты. Любуюсь драгоценностями и вдруг слышу в отдалении  глухой вопль. Задрожала, со стенки кинжал сорвала и перед со-бой держу. А крики не стихают и что-то знакомое в них чудится. «Неужели Лидка?!» – думаю. Открываю дверь и по проходу об-ратно бегу, Лиду выручать: она хоть и вредина, но сестра.
Добегаю до развилки: вопли оттуда слышатся, где проход са-мый широкий. Сворачиваю туда и вижу Лидку: ее в проходе с двух сторон железные решетки заперли, и она сидит между ни-ми, как попугай в клетке. «Прекрати орать! – говорю. – И объ-ясни, как ты здесь оказалась?» «Я за тобой шла, – хнычет.–Мне интересно было. Я и свечу взяла, видишь?» – показывает. «Вижу, – подтверждаю. – Ну и сиди со своей свечой, а я домой по-шла». Тут Лидка, конечно, зарыдала. Дома я от нее плачу, когда она маме на меня ябедничает, а сейчас наоборот получилось. «Ладно, – успокаиваю. – Выручу я тебя, только маме ничего не рассказывай». Лида чуть ли не на колени становится, на все соглашается.     
Начала я решетки дергать, а они даже не шевелятся. Я и кольцо прикладывала, и наговоры шептала – ничего не получа-ется. Тогда догадалась по полу поползать и тотчас рычажок нашла: дернула – решетки в потолке исчезли.
Лида выскочила, обняла меня, дрожит. «Успокойся, – говорю. – Пойдем сокровище рассматривать». У Лиды сразу колени дро-жать перестали и глаза загорелись. Возвращаемся в узкий проход, идем – и вдруг туннель влево поворачивает, а я точно пом-ню, что в прошлый раз все время прямо шла. Зажгла Лидину свечу, посветила: камень на камне лежит, тайников не видно. «Пойдем назад, – к Лиде обращаюсь. – Не нравится мне это». А для Лиды главное – сокровище. «Трусиха! – ругает меня. – Всегда такой будешь!». Отправились дальше. Свечу повыше держу, потому что кольцо совсем потускнело. Лида позади шагает, в затылок дышит. Смотрим: ход на две части делится: Лида под-талкивает в тот, что пошире. Я человек сговорчивый, туда поворачиваю. Несколько шагов сделала, и тут кольцо сверкнуло и почернело. Остановилась: «Не пойду, там какая-то ловушка похуже твоей клетки». Лида собиралась гордо вперед пройти, но про клетку услышала, съежилась и назад шмыгнула. У нее с со-бой молоток был, для защиты и нападения: я его перед нами бро-сила, и тут же плита под ним провалилась. Лида даже ахнула от страха.
Повернули обратно, по второму ходу направились. У Лиды эн-тузиазма поубавилось, поближе ко мне жмется. А меня лишь уп-рямство толкает, и не хочется от Лиды «трусиха» слышать.
Идем, идем – и в какую-то комнату попадаем. Поднимаю све-чу повыше: и комната заискрилась от развешенных повсюду бус и ожерелий. Лида взвизгнула от счастья и к ним побежала. Рука-ми по стенам шарит, шарит, а взять ничего не может: драгоценности словно уплывают от нее, не даются. Я тоже попробовала бусами завладеть: ничего не получается, только расстроилась. Посуетились минут десять, устали, сели на стоявший в углу ком-наты сундук, ноги свесили, отдыхаем. Разговорились, по сторонам глазеем, и тут Лида спрашивает: «Интересно, что в сундуке? Вдруг золото!». «Давай проверим!» – соглашаюсь. Слезли с сун-дука, крышку поднимаем: она тяжелая, еле открыли. Заглядыва-ем внутрь: там что-то черное виднеется. Лида только до него до-тронулась, а оно как зарычит! Отскочили в сторону, смотрим: из сундука собака выбирается – огромная, черная, страшная. Ис-пугалась ужасно! Собака зубы скалит, словно улыбается, и к нам идет. Я кричу: «Лида, бежим!» Выскочили из комнаты, свеча по-гасла, но кольцо немножко светит, видно, куда ноги ставить. Мчимся, как угорелые, а сзади рычанье доносится, не отстает.
Я надеялась, что быстро до выхода из подземелья добежим, а его нет и нет, и начинаю понимать, что в новом туннеле находимся. Устали очень, Лида спотыкается, слезы роняет: «Не могу боль-ше! Сестричка, не бросай меня!». Останавливаюсь: все-таки стар-шая, да и кинжал держу. Вглядываюсь в темноту: собаки не вид-но и рычание стихло. Стоим, дрожим, мокрые обе, как мыши. «Ку-да идти? – думаю. – Назад из-за собаки опасно, остается – впе-ред. Неужели до самой смерти блуждать здесь будем?»
Беру Лиду за руку и веду. Ход то опускается, то поднимается, и непонятно, то ли уже за Карасувбазар под землей вышли, то ли на одном месте кружим. Натыкаемся на боковой туннель; усе-лись на корточки и спорим: Лиде хочется прямо идти, а я угова-риваю в туннель свернуть. Спор еще долго тянулся бы, потому как Лида упрямая и я не подарочек, но тут слышим: «шлеп», «шлеп». И кольцо опять почернело: я уже понимаю почему, свечу выше поднимаю, чтобы опасность разглядеть – и ничего не вижу. Тут Лида меня в бок толкает и смеется: «Трусиха, это к нам жаба спешит!» И точно: из глубины коридора жаба скачет. Лида за– умилялась: «Ах ты малышка: в гости к нам торопится!», а меня словно осенило: «Бежим! – кричу. – В маминых книжках напи-сано, что жаба как слуга злого духа создана и ему посвящена!». Хватаю Лиду за руку, а она упирается, не верит, – но в это время жаба надулась, сделалась фиолетовой и как прыгнет на Лид-ку – еле я успела в туннель эту дурочку втолкнуть! Теперь Лида, конечно, заорала и первой помчалась; мне только и оставалось, что за ней следовать. Бегу и молитвы шепчу: прошу от злого ду-ха избавить и на свободу выпустить.
Встречаем очередную развилку: куда сворачивать, понять не могу, а нужно торопиться – позади жабье шлепанье слышится. Вдруг в правом проходе свет загорелся: я туда Лиду и потащила. Гадаем, откуда свет взялся, – и обнаруживаем впереди человека в све-тящейся одежде, постепенно от нас удаляющегося. «Дяденька, по-дождите!» – кричу, обрадованная, что наконец-то живую душу встретили. Человек обернулся, и мы замерли от ужаса: стоит пе-ред нами скелет в переливающейся одежде, ухмыляется и костля-вой рукой машет, следовать за собой предлагает. На кольцо глянула – блестит, вздохнула и Лиду, хотя она и упиралась, за ске-летом повела. В один проход свернули, потом в другой, – и тут скелет показывает, что в яму прыгать надо. «Мы наверху живем – объясняю, – а не в глубине земли», но скелет по-прежнему вниз показывает. Заколебались, назад оглядываемся: а тут жаба из-за угла выпрыгивает – огромная, ростом с теленка. Мы в яму и соскочили. Смотрю: опять туннель. Побежали по нему и на сту-пеньки, вверх идущие, натыкаемся. Обрадовались очень. Лида меня оттолкнула, хотела первой подняться, но поскользнулась и упала: так ногу разбила, что идти не может. Обхватила ее, тащу волоком и слышу, как жаба все ближе и ближе шлепает, а коль-цо все чернее и чернее становиться. Наверху проем показался, свет луны мелькнул, – и в это время жаба рядом задышала. Вонь от нее невыносимая, пасть громадная и язык, как змеиное жало, ше-велится, – и очень мне захотелось оставить ей Лидку на завтрак и в проем выскочить. Но Олечка вспомнилась, ее крик: «Меня во-зьми!», – и я, закрыв собой Лиду, повернулась к жабе лицом. Чувствую: что-то будет, и тут жабий язык, как плеть ко мне метнулся. Нагнулась резко, и язык, со свистом схватив над моей го-ловой воздух, опять в пасть убрался, а я, размахнувшись, кинжал швырнула: прямо в жабий глаз. Заревела жаба, на задние лапы поднялась и на меня идет. Лидка от страха сознание потеряла; тяну ее наверх и понимаю, что жаба сейчас глотать нас будет, а мне и швырнуть в нее нечем, только кольцо на пальце антрацитом переливается. Жаба уже до Лидиных ног добралась и пасть рас-крыла; снимаю тогда кольцо и в жабью глотку бросаю: и вдруг жаба замерла и заревела так, словно внутри нее костер разгора-ется. Пользуясь заминкой, Лиду подхватываю и из последних сил наверх вытаскиваю, – и тут за спиной словно бомба взорвалась: гул раздался, вспышка по глазам резанула и стена вместе с зем-лей в проем рухнули, полностью его закупорив. Счастливая, что живы остались, отволокла Лиду в сторону, в сознание привела, а потом на себе домой несла: вместо сокровища, сном обещанного.
Утром мама от Лиды все узнала. В постель ее уложила – но-гу лечить, а меня побила сильно и отругала. Плакала я, но скорее от обиды, а не от боли, потому что уже тогда понимала, что мама всегда так ко мне относиться будет, – и только через тридцать лет в последнем, предсмертном письме из Ашхабада, где мама на-дорвалась, Лидиных детей выращивая, попросила у меня мама прощения: за то, что никогда не любила. Но я ее так и не простила.

УПЫРЬ
Усаживайтесь, мои милые, усаживайтесь: Миша и Санечка здесь, Илоночка и Дина вот сюда, а Полечка и Родик ко мне поближе. Ну что, все довольны? Как хорошо, когда в старос-ти тебя хоть кто-нибудь навещает! По-настоящему живут только молодые, старики лишь доживают. И горько бывает, когда никто, кроме одиночества, в гости не ходит. Вспоминаешь, кому добро делала, кому здоровье и силы отдавала: где они? Может, это не-благодарность, а возможно, просто короткая память, потому что и я в молодости лишь о себе думала и на стариков, как на поме-ху, смотрела.
Ох, отвлеклась! Знаю, зачем пришли: о нечистой силе послу-шать. Да, детки, кроме меня, никто вам о ней не расскажет: сей-час все наукой объяснять привыкли. Это меня мама на жизнен-ных примерах всему научила: идем, а она объясняет, что, когда ракита ветви над рекой свесит, значит русалка там сидит и лучше туда не подходить. Учила перекрестков дорог остерегаться: бесы там часто невидимый хоровод водят, и если пыль столбом крутит-ся, значит, ведьмину свадьбу справляют. Рассказывала мама, что од-нажды в такой столб пыли ее сосед нож бросил и тот сразу кровью покрылся, а сосед через месяц умер. Когда я маленькая была, мы на Украине жили и там тогда волки попадались, – так мама объ-ясняла, что при встрече с волком нужно смотреть на его задние лапы: если они коленями вперед, как у человека, значит, это обо-ротень и от него ничем, кроме заклинаний, не спасешься. Еще женщин с замотанной щекой остерегаться советовала: так иногда ведьмы ходят, чтобы лицо свое скрыть, – и надо стараться, что-бы такая женщина тебе дорогу не пересекла, иначе неприятнос-тей не оберешься. Я однажды маминому совету не вняла, так на следующий день упала и ногу сломала.
Мама Лиза очень упырей боялась и много о них говорила. Ко-гда кто-нибудь из соседей или знакомых умирал, мы всегда за гробом с покойником присматривали: если через гроб черная кошка перепрыгнет, то он обязательно в упыря превратится и на кладбище его лучше не провожать, а то он с ответным визитом придет. Конечно, если догадаются осиновый кол в гроб или в могилу забить, тогда покойник из могилы не вылезет, по это редко кто делает, обычно родственники не позволяют, а потом сами же от упыря и страдают. Упырям, чтобы на земле продолжать хо-дить, необходимо человеческую кровь пить, от нее у них сила появля-ется, – вот и стараются после смерти к родственникам и дру-зьям в доверие входить и до их горла добраться.
Одну такую историю я от бывшего одноклассника Васи Ми-рошниченко знаю. Я только восемь классов закончила, дальше меня мама в школу не пустила, домашним хозяйством заниматься за-ставила. Я и в кино в первый раз в семнадцать лет пошла, а до этого ничего, кроме ухода за скотом и кухни, не знала. У Васи иначе сложилось: он среднюю школу закончил, потом в армию уе-хал. Жил он вместе с бабушкой: родители его во время «ежовщины» исчезли – они крупные посты в Москве занимали, – а Ва-ся как раз у бабушки в Крыму отдыхал, о нем забыли.
Васина бабушка ворожеей слыла, – к ней однажды моя мама за помощью обращалась, чтобы отца у Элины отнять. Врачей тог-да почти не было, у знахарей и ворожей лечились, поэтому у Пелагеи Максимовны – так Васину бабушку звали – посетители еже-дневно толпились, и каждый подарок приносил, так что Вася в достатке жил, не жаловался.
Еще в школе Вася с Ниной Петровой подружился. И на вече-ра, и в кино – везде они вместе ходили. Нинины родители этой дружбе не радовались – они в райисполкоме служили, и для их репутации знакомство с неблагополучной семьей ни к чему бы-ло, – так что Нина или к Васе в гости приходила, или они на Дорткуле в лесу встречались. Там у них даже место свое имелось: пень возле старой сосны.
Вася на севере в армии служил, на подводной лодке. Нина ему письма писала, он отвечал ей, и так у них дело к свадьбе шло. А потом Васе сообщили, что его бабушка умирает и Васю видеть хочет; начальство его отпустило, и успел он Пелагею Максимов-ну живой застать. Побеседовали, попрощались; Пелагея Макси-мовна завещала своему внуку крест заговоренный – «оберег» от злых сил – и скончалась. Похоронили ее, и Вася вновь в армию уехал. А перед отъездом весь вечер с Ниной Петровой у старой сосны сидел, в любви объяснялся. И договорились они, что через год, в вечер праздника Ивана Купала – 23 июня – вновь у ста-рой сосны встретятся: Вася как раз демобилизоваться должен.
В молодости время быстро летит; это в старости оно ковыляет и каждая минута – как капля воды в пустыне: вот-вот кончится, последней окажется. Через год распрощался Василий со своим флотским экипажем и домой направился. Последний месяц писем от Нины он почему-то не получал: тревожился очень, на свидание опоздать боялся, но все сложилось удачно и вечером двадцать третьего июня автобус привез Васю в Карасувбазар. Забежав в опустевший после бабушкиной смерти дом, оставил чемодан, по-ужинал и на Дорткуль отправился. Нашел старую сосну, сел на пенок и ждет. Темнеть начинает, волнуется Вася: неужели не явится? Когда слышит: сучья затрещали, а потом и Нина между соснами показалась – красивая, в белом платье, коса на голове кругом уложена. Вася навстречу поднялся, обнял ее, целует. «Ой, Нина! – говорит. – Какая ты холодная, и лицо белое. Замерз-ла?». «Да, немножко», – Нина улыбается. Сели они рядом, раз-говаривают, новостями делятся. Вася о будущей свадьбе загово-рил, Нина со всем соглашается: «Ты – мужчина, как скажешь, так и будет». Вася вспомнил, что у него кулек с вишнями есть: купил, когда на свидание шел. Угостил Нину; сидят, косточки сплевывают. Вдруг Нина говорит: «Вася, совсем я замерзла: мо-жно, тебе на колени сяду и обниму?» – и на Васины колени уса-живается. Растерялся Вася от неожиданности: никогда Нина та-кой смелой не была, – И по неловкости кулек с вишнями на Нинино платье уронил, все выпачкал: «Ох, что наделал!» – испу-гался. Нина вишни сбросила: «Не волнуйся!». Обняла Васю за шею и губами тянется, но что-то ее словно оттолкнуло. «Что у тебя на шее висит?» – спрашивает. «Бабушкин подарок, – Вася объясняет. – «Оберег» от злых сил, по се словам, только я ни в какие силы не верю: ни в божественные, ни в нечистые». «Пра-вильно! – поддакивает Нина. – Давай его снимем: атеисту с крестом ходить некрасиво». «Конечно!» – соглашается Вася и начинает крест снимать. Уже совсем снял, а потом вздохнул и об-ратно повесил: «Не могу: бабушке обещал даже спать с ним – все-таки это ее предсмертная воля». «Ну и дурак! – Нина разъя-рилась. – Сними крест или я уйду». Вскочила и так зло на Ва-сю глазами сверкнула, что тому не по себе стало. «Нина, не сер-дись! – просит. – У тебя даже глаза красные стали. Ты что, простудилась?» «Да, простудилась! – Нина отвечает и руками к нему тянется. – Сейчас сама крест сниму».
Вася в сторону отшатнулся, смотрит на Нинины глаза, а они все краснее и краснее. Темно вокруг, луна сквозь облака просве-чивает. Глянул на часы: время к полночи близится.
«Нина, домой пора, – говорит. – Твои родители сердиться будут: поздно уже».
«Еще часик побеседуем – и пойдем, – упрашивает Нина. – Ты что, не рад меня видеть?»
«Рад, конечно», – Вася отвечает, а самому муторно на душе, беспокойно. Уселись рядом на траву, и кажется Васе, что от Ни-ны прямо-таки ледяным холодом веет. Наступила полночь, и все в лесу словно преобразилось: потем-нело, жутким стало. Нина захохотала вдруг, на ноги поднялась;
Вася тоже вскочил, смотрит на Нинино лицо, а на нем глаза, как два красных факела, сверкают. И тут Нина что-то выкрикивать начала – страшное, непонятное, – потом руки подняла и попы-талась Васю обхватить. Испугался он, оттолкнул Нину, да так сильно, что та упала, но даже не ойкнула, встала на ноги и опять к Васе направилась, и все время какие-то заклинания произносит. Схватил Вася Нину за руки – вновь ее оттолкнуть, а Нинины руки как железные стали, ничего им сделать не может и чувству-ет, как они к его горлу подбираются. Закричал он от ужаса, от-прыгнул и бежать бросился. Мчится он по лесу и кажется, что деревья ему ветками дорогу преграждают. Оглянулся: Нина сза-ди настигает, за одежду схватить старается; Вася еще быстрее помчался. Выскочил из леса на шоссе и через мост к своему дому несется. Вскочил в сени, дверь на засов закрыл и слышит, как Нина открыть их пытается. В комнату бросился: вспомнил, что форточка настежь, – а с той стороны Нина уже стоит, норовит через форточку окно отпереть, – и рука у нее все длиннее и длин-нее становится. Ахнул Вася, схватил икону и по Нининой руке ударил; зашипела она, словно ее обожгли, и руку одернула: Ва-ся форточку сразу и закрыл. Нина перед окном маячит, кулаком грозит и опять заклинания произносит. Потемнело все, как перед грозой, и через забор черная собака перепрыгнула, передними ла-пами на подоконник оперлась и хохочет, а Нина в двери бьется и начинает их выламывать. У Васи от страха волосы на голове зашевелились; схватил он бабушкину тетрадь с заговорами и стал их вслух читать: Нина и черный пес взвыли и от дома отпря-нули. Нина на запад обернулась, начала звать кого-то, – и воз-ле нее огромная жаба появилась. Прыгнула жаба на стену дома и та дрогнула, затрещала, вот-вот развалится. Жаба отскочила, к новому прыжку готовится; Вася глаза закрыл, смерти ждет и вдруг слышит: петухи запели. Открыл глаза: Нина и нечистая си-ла обратно через забор перепрыгивают.
Вася до утра не заснул, боялся очень. А когда солнце взошло, пошел к соседям разговаривать и узнал, что Нина Петрова за не-делю до Васиного возвращения неожиданно умерла и на кладбище похоронена. Вася рассказал, что с ним приключилось: удиви-лись все, к священнику Васю повели, а тот предложил на кладби-ще сходить. Пришли толпой, Нинину могилу откопали, гроб от-крыли и ахнула: Нина как живая лежит, а платье все вишнями перепачкано. Тогда кто-то из самых смелых голову ей топором отрубил – и алая кровь потекла из раны. Тут уж ни у кого сомнений не осталось: проткнули сердце упыря осиновым колом и в землю зарыли.
Нинины родители хотели на Васю в суд подать – за осквер-нение могилы, но не решились: да и Вася вскоре продал дом и уехал. Я на поезд его провожала, нравился он мне, но сердцу не прикажешь и, кроме как друга, ничего он во мне не увидел. Тог-да-то и рассказал Вася эту историю, хотя я и раньше кое-что слышала.
Вот, детки, какие чудеса на свете случаются. Из земли мы вы-шли и вновь в нее уйдем, и многое нас с ней связывает, в том чи-сле и непонятное.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...